в комнате

ранний октябрь. осенний ветер подгонял сухие листья, их шелест перебивал общую тишину, и хотя солнце не было видно через скопища серых туч, погода стояла светлая. приятная прохлада висла в воздухе, а над землей - сырость, легкая истома. великая благостная тишина стояла в сумеречный час, она дурманила своим спокойствием и стискивала грудь больше обычного. ветер таился (до сих пор теплый, моментами напоминая летний). он скромно врезался в поникшие деревья, создавая малозаметный гул, путал редеющие косы берез и снова расчесывал их, заставляя мелко подрагивать. если закрыть глаза и вслушаться в ту тишину, можно различить некую мелодию, которую он завывает. день близится к вечеру. холодный свет прокрадывается через кружевные занавески, оставляет полосы на полу. они ведут корявыми линиями, совсем искажая изначальный узор. в некоторых моментах голые ветки деревьев заглядывают в окошко, тоже мелькая своей непостоянной тенью. в этой квартирке окна старые, с форточкой, да и сам по себе дом давней постройки, поэтому ветер слышится еще отчетливей, виляет вокруг стен. от того и дышать трудно. — это панибратство с твоей стороны, знаешь ли, — насмешливо подмечает Осаму: видит Бог, его до сих пор не пускает от смеха. — так бесцеремонно прерывать идиллическую уединенность другого человека. — ты смеешь мне выказывать? Осаму почти слышит его лукавый голос себе в затылок, он, конечно, шутит. знает, что Дазай смеет. в подобных случаях сложно отдавать отчет своим действиям и доверять мыслительным процессам настолько, сколько вмещает в себя твой мозг. но именно в данный период его обязательством является совершить ряд некоторых действий. у Дазая ресницы подрагивают, от того ли? по той ли причине, что он имел убеждение в том, что встречи случайны? Он собственноручно нашел Осаму в этом полуразрушенном доме. сам того не понимая, Дазай постоянно оставлял следы за собой, либо делал это нарочито - он жаждал той игры. нелегко признаться себе в этом. в те моменты, когда небезучастный пыл снова обретал четкие границы, заставлял пускать адреналин по венам, стискивал горло. в те моменты его больше вела та игра на смерть. Достоевский не таил сомнения о том, что Дазай способен пойти на убийство, другой вопрос: намеревается ли он воплотить это в жизнь? — ну что ты? — допытывается Достоевский, а сам хрипит от пережатого горла. Осаму действует не всерьез. — хватит юродствовать, ты не сделаешь этого сейчас. — ты так в этом уверен? — Осаму чувствует чем это кончится. он находится близко к мраморному лицу - это дает ему малоприятную возможность чувствовать неприятный запах из чужого рта. только что нельзя не признать: у Федора пленящий взгляд, но твердый - это порой заставляет теряться. дело даже не в смущении, а в каком-то чересчур раздутом самомнении. до таких масштабов, которые не могут не вызывать удивление, и которые Осаму видит впервые в своей жизни. — более чем, — отвечает Достоевский. они смотрят пристально друг другу в глаза. Осаму выдерживает паузу. — почисти зубы и поешь, для начала, — раздраженно произносит Дазай. — дай возможность и другим полюбопытствовать. полуголые ветки бьют в окно, время от времени разбавляя возникающие паузы в диалоге. Дазай вкладывает полные усилия, чтобы тому было еще больнее. честно сказать, располагал бы он излишком надавить сильнее - без раздумий бы это сделал. — мы квиты: у меня неприятный запах изо рта - у тебя сила, — Федор с трудом вдыхает. — разве не складно? — Дазай хмурится. в такие моменты, раздражение Осаму, на какую-то едкость Достоевского, доходило до точки кипения, ему стоило огромных усилий совладать с бурлящим чаном эмоций. — тебе больно. — тебе тоже, — в ответ поддевает Федор, произнося беззвучно губами. Дазай улыбается. в воздухе чувствуется удушливость происходящего. они пристально наблюдают друг за другом, будто пытаются рассмотреть что-то в лице. сейчас даже живность стен явно чувствуется. положение Осаму действительно неудобное: у него затекли конечности и руку слегка потряхивает от перенапряжения. он сидит на придавленном Достоевском к стене, прижимает со всей волей его шею к поверхности. Дазай видит как он щурится совсем малость, прежде чем что-то сказать. — мы в довольно комичном положении, хочу отметить. — неужто это смущение? — интересуется Осаму. — в чем ты пытаешься меня уличить? — углы губ тянутся в улыбку, у него лукавое лицо. — ты действительно уверен в том, что меня так легко смутить? Осаму к нему испытывает ненависть в перемешку с чем-то действительно могучим, неизвестным. что не может не вести за собой - это является самоцелью. стоит отметить, что до конца он не понял, что им движет: все-таки самоцель или то, до чего он еще не дошел, то самое «необузданное»? в одном он отдает себе должное знать: Достоевский находится в такой же ситуации? — кажется, — нехотя отвечает Осаму. — когда кажется креститься нужно, нечистая сила креста боится, — севшим голосом проговаривает Достоевский. — славно. тогда почему на тебя это не действует? креста не носишь? — а от тебя такую желчь слышать даже приятно, — еле заметно Федор стискивает челюсть, от накатившего раздражения, и запрокидывает голову. — недостойнейшая игра слов для духовного лица, — язвит Дазай. Достоевский выжидающе смотрит на него. — покайся, — шепчет. выглядывает из под ресниц. у него неприятный шепот, Осаму всегда раздражало, сам он не понимал почему, просто слышать подобное от Достоевского ужасно нудно. Федор вообще человек нудный от части, в особенности по той причине, что он был набожный. — в руце Твоего превеликаго милосердия, о Боже мой, вручаю душу и тело мое, — начал так же шепотом. он ровно продолжает, без остановки (похоже на бормотание при горячке). Осаму хмурит брови, его бесит. — хватит. Федор замолкает так же внезапно, как и начал исповедь. он смотрит на Осаму пустым взглядом. звонкая пощечина от Достоевского отрезвляет повисшую атмосферу в воздухе. он заметил, что Федора всегда это выводило: когда перебивали или каким-то образом оскорбляли его чувство верующего. уж слишком набожный он был, что еще больше смешило Осаму. Федор таким же бойким рывком толкает его в плечи, впоследствии опрокидывая на пол Дазая, он нависает сверху. каким бы безмерным желанием не обладал Осаму причинить боль Ему - все равно в глубине души что-то сбавляло те колоссальные обороты. то была не жалость по отношению или неуверенность в своих действиях, скорее отвержение происходящего. в тот момент он задумывался о словах Одасаку. — Осаму, ты меня огорчаешь. — как ребенок малый, — скалит зубы. — сыграем в игру? — в ответ Достоевский удовлетворенно хмыкает, а после подхватывает левую руку Дазая и засовывает собственный ноготь под чужой, надавливает. — больно? — русская свинья, — выплевывает из себя Осаму как-то чересчур наиграно. на всю комнату раздается щелчок. Достоевский в тот момент ощущает в районе поджелудочной дуло пистолета. Федор отдавал ему должное: у Осаму были весьма интересные замашки. — тебе следовало бы поучиться этикету, чуть пена изо рта не идет, — он тихо смеется. — м? — раздражаешь. — убей, — он больше приближает свое лицо к чужому, от чего пряди волос спадают на щеки Дазая, ища ответ то в одном, то в другом глазах. — о, я знаю почему ты этого не сделаешь. — то же самое можно сказать и про тебя. поблагодари, что с помощью меня тебе не так скучно живется. — не возвышай свою значимость в моей жизни, — он отпускает чужую руку. «я не держусь за прошлое» - читает Осаму в глазах. — сделай милость. — о чем ты? ты хочешь услышать мои соображения по этому поводу? хочешь знать, что меня влечет? — Достоевский вскидывает тонкие брови, делая вид, точно издевается. — проблема наказания за грехи. однако, за тобой я заметил абсолютное безразличие к этой теме в собственной жизни, что неудивительно. Федор сосредоточено обводит глазами контуры чужого лица, смотрит на блестящие волосы Осаму. — я лишь хочу сказать, что наказание не является только физической болью. вся эта волокита с душераздирающим воем, потоки крови и другое, что заставляет стыть жилы - совсем не то. по сравнению с тем, какой спектр чувств и боли может переносить душа. — душа не видит боли, — скучающе произносит Дазай. пауза: тебе ли не знать об обратном? — его ударяет током та правда. Осаму не моргает. — боль присуща только нашему бренному телу. или ты думаешь, что сможешь испытывать механическое истязание вечно? — поинтересовался Федор. — думаю. разве не лучше? — для тебя и возможно, — улыбается. Дазай лишь начинает смеяться в ответ, дурно смешила вся постановка. — лгун. — хорошая ложь та, в которой есть капля правды. — какой же ты скучный, Господи, — произносит Осаму. Федор замолкает, с интересом наблюдая за реакцией. Дазай знает, что у него под ногами находится двойное дно, с Достоевским всегда так, но сейчас это ощущается в особенности сильно. честно признаться, он напряжен. — мной движет лишь это, а не то, что ты предполагаешь. — чужие грехи? — как наблюдательно, — с жаром выбалтывает он. порой в Федоре что-то такое вспыхивало на миг, что давало тот самый «толчок» его нудности. в такие моменты он казался жутко любопытным. — твои, если быть точнее. — тебе не кажется, что это тот же интерес? — у Дазая дергаются уголки губ, он пытается сдержать улыбку. — не кажется. — спасибо. — спасибо тебе, Дазай Осаму. — храни тебя Бог. Осаму в итоге приходит к мысли о том, как прямо сейчас воткнул бы ему нож в левую часть грудной клетки. «никогда нельзя быть уверенным в том, что сердце находится у меня действительно слева» - звучит трезвоном в голове реплика Достоевского. Федор догадывался уже тогда. — нравится это место? — внезапно спрашивает Федор. — довольно скудно и сыро, но в целом весьма неплохо. — верно, — его взгляд хладнокровен. казалось, он имел притом какую-то свою цель - какую же? — это то, что действительно нужно для тебя. он видит в его глазах: в Достоевском нет и капли сомнения, его действия точны и резки. Дазай хорошо осведомлен о его личности. Федор действует без какого либо энтузиазма, порывом совершая задуманное. Осаму знает. но ощущает ту боль только спустя некоторое время. он заметил, что мозг осознает намного дольше, прежде чем руки понимают, что сделали. лезвие кинжала резко вогнуто по самую рукоятку с левой стороны. задело жизненно важные органы, все как и завещала сегодняшняя игра. боль накатывала постепенно, невыносимо сильная, неприятно жгучая. Дазай чувствует как внутри органы постепенно заполоняет кровь, после чего подкатывает к горлу. ощущает что-то еще, помимо орудия, того следовало ожидать. — чувствуешь? — интересуется Федор. — ты думал, — он сильно сипит, пытается кашлять, но от этого еще больше морщится. — что от одного удара я не умру? — яд для красоты картины. он подействует быстрее, чем ты умрешь от потери крови, — Достоевский касается его щеки, проводя по ней большим пальцем. Осаму старался казаться спокойным, но его выдавали слегка дрожащие руки и бледно-зелёный цвет лица. коричневые глаза сверкали из под век. — о, да ты эстет, я смотрю, — он с натугом говорит, глядя куда-то в сторону. даже в такой ситуации он не изменяет себе, оставляя отдельное место для колкостей в адрес Федора. Осаму переводит дух, чувствуя, как из его туши резко вытаскивают оружие. — я старался, — Достоевский улыбается, его радужная оболочка блестела в ночи. — тебе стоит выстрелить. Осаму игнорирует реплику Достоевского. он из последних сил приподнимается на локтях, стоня от боли, приближаясь совсем близко к чужому лицу. почти соприкасаясь лбами. ощущение, как его веки наливаются свинцом, ни на минуту не покидало. он старается не замечать ту боль, лишь сосредоточиться на чужом дыхании, которое слегка обдавало его лицо. — мужеложество и фамильярность, — проговаривает Достоевский. Дазай смотрит сначала усталым взглядом в другие глаза, в конце - на чужие губы. он сокращает расстояние и аккуратно припадает. целует смазано, медленно, чувствуя как губы обдает током, как будто они немеют. Федор отвечает на то действо. металлический вкус быстро смешивается со слюной, сплетая языки между собой, что еще больше обнажает всю обстановку. у Дазая мокрые губы, неприятно холодные, неповоротливые. левая рука его совсем невесомо касается щеки и волос Достоевского. слегка путается в прядях. ощущения приумножены, кроет небольшой мандраж. в тот момент осознаешь, что даже дыхание с тем человеком у тебя на двоих. одолевает мешанина озноба и некой истомы. сминая губы, он кусает напоследок чужую до крови, а после слизывает капли, отдаляясь. Федор открывает глаза, смотря на его лицо вблизи и переводя дыхание. — ненавижу тебя, — произносит Дазай и резко стреляет в правую часть грудной клетки Достоевского.