ломота и тахикардия

***

      В начале июля ночи особенные. Они прятались в тумане и гоняли облака ради луны, блестели в реке и переговаривались с деревьями. Имели планы и распространяли секреты, такие же тёмные, а местами кровавые. В июле хотелось дышать полной грудью, утопая в тепле, любоваться травой, сочной и яркой, пока осень не воткнёт свои вилы в лёгкие, а потом ещё и зима съест глухое сердце.       До весны. До весны ещё нужно продержаться, хотя бы ради сирени в мае и грозы в апреле.       Компания ребят тревожила темноту, и тревожились они сами — потёртые штаны, ходячие кепки и красная кожа от солнца.       — Постучи три раза, развернись и беги, не оглядывайся, — парень шептал, пока остальные переглядывались, — понял?       Носки мокрые от росы, а руки влажные от страха — Юнхо затея изначально не понравилась, но кто знал, что удача не на его стороне. Выбрали его. Дом находился в лесу, недалеко от их деревни. Он порос мхом, насекомые его постоянные гости, как и гниение от влияния времени. Крыльцо было скрыто зеленью, а крыша проломилась. Дом на вид небольшой, но один мальчишка как-то в нём потерялся, если верить слухам. Сгинул, но оставил свою кровь, она въелась в пол, доски, которыми лакомилось разрушение уже не первое десятилетие — вишнёвый сироп на шоколадном бисквите. Возможно его кости гуляли где-то в лесу, никому не нужные и забытые в прошлом. Но первые года его правда искали, слезами матери и обеспокоенностью маленького населения.       Всё списали на непроходимость леса, но дом окутали легендами — передавались они из уст в уста, а как только пропали ещё двое — местные подростки придумали себе новое развлечение. Стучать и убегать — традиция, ритуал. Но решались на это немногие, участь постигала только самых неудачливых — была возможность отправиться в вечное никуда — вечные потеряшки. Цепочка пропаж увеличивалась и нагоняла большую пелену таинственности.       Но одна из легенд звучала чаще. О том, кто якобы раньше в этом доме жил. Мальчишка, считай, самая первая потерянная душа, робкий и вялый, дружил с деревьями, а людей избегал. И сам он был как дерево. Наверное, им он и стал. Сосной в чаще, убитый собственным отцом.       Юнхо постучался раз. По жизни он оказался камнем в поле, никто его не замечал, утонул в высокой траве. Сердце не стучало, из-за ненадобности. Но как приманка он был неплох.       Кого или что им собирались приманить — никто не знал.       Постучался два и три. Он развернулся и даже почти убежал. Но ноги длинные, а пальцы хрупкие на них, он зацепился об торчащую доску и полетел в траву. Юнхо и не пискнул, в тишине дверь со скрипом открылась. Он лежал, боялся пошевелиться, а встать — тем более. Ребята, наверное, ждали его на окраине, как можно подальше. Но была вероятность того, что этой июльской ночью кости подростка Чон Юнхо, с острыми локтями, кривыми ногами и в дырявой ярко-красной кофте брата, потеряются в лесу — присоединятся к другим косточкам-потеряшкам.       Такая участь должна пугать, но Юнхо только надеялся, что заживо его никто есть не собирается. И прежде, чем полакомиться — убьют. Чем лакомиться — кожей и органами больными.       — Чего развалился? — голос насмешливый, похожий на дикую птицу — сова, — совсем дурной?       Юнхо чувствовал: его рассматривали, пересчитывали косточки и пытались залезть под рёбра — толстовка задралась. Тихий ветер и чужой взгляд облизывали поясницу.       — По вашим правилам, ты должен был уже мчаться отсюда, сверкая пятками, — и без того низкий голос начал грубеть, — у меня тут не пляж, вставай и беги, сопля.       Сопля не шевельнулась, а только землю сырую нюхала и траву рассматривала. Неизвестного это не устраивало, он топтался на месте, крыльцо скрипело, и фыркал странно. Но он подошёл к Юнхо и присел рядом. Ночная прохлада будто бы исчезла с его приближением, стало жарче — как у костра, в которой от чего-то вдруг захотелось броситься целиком.       — Ты помёр, что ли? — он взял руку Юнхо за край кофты, приподнял и бросил, она безвольно упала, запахло чем-то горелым, — твою руку уже съели!       Местная птица засмеялась, оживила лес, хотела было уже повторить свой эксперимент, но Юнхо помешал:       — Жив я.       — Чего тогда не встаёшь? Посмотреть на меня не хочешь? —  возмутилось существо и наклонило свою голову набок, принялось с ещё большим интересом рассматривать мешок с костями на траве, — не бойся ты так. Ты на вид какой-то совсем невкусный. Сердце у тебя тихое. И ест тебя уже что-то. Мне объедки не нужны!       Юнхо ощущал нарастающую панику, мокротой-комком в горле и насекомыми в желудке, пока сердце действительно игнорировало происходящее — глухое и немое. Его взяли за шкирку, чужое терпение лопнуло, как сосуд кровяной от напряжения. Руками горячими его поставили ногами на землю, даже отряхнули, но Юнхо успел зажмуриться.       — Можно я домой пойду? — прошептал он, слились его слова с темнотой, но чужой улыбнулся, кости-зубы мокрые блеснули.       — Да открой ты глаза свои, чудик.       Глаза открылись, точнее их открыли чужие пальцы, оставляя ожоги красные на мягкой и тонкой коже. Поцелуи крапивы на веках. На него глядел человек, скулы-бритвы и два огонька. Юнхо ожидал другого, кого-то с клыками и кривым нечеловеческим лицом, с рогами на голове и змеиными зрачками.       — Не фантазируй слишком, — человек-существо залез к нему в голову, явно просматривая чужие мысли, и не стыдился этого. Он был на веселе, ему всё казалось забавным, особенно непонимание на лице Юнхо, — но если так хочешь, могу тебе и не такое показать.       — Нет, спасибо.       Он был таким же подростком, в болотном свитере и дешёвых джинсах, но пропитанный гарью, одежда когда-то точно горела, видимо вместе с его телом. Руки обуглились, кончики пальцев и вовсе чёрные. Вот только лицо его улыбалось криво и было страшно в своей кривизне.       — Домой не отпущу. Гостем моим будешь, — он вальяжно встал у двери и пригласил пройти внутрь.       Юнхо повело, слишком много гари, она проползла в его лёгкие и осела там, он чихнул, а существо аж чертыхнулось и заскрипело — посмеялось. Но что ему терять? Убегать раньше надо было, но он всегда всё делает не так. Чужой его мысли-черви услышал и будто понимающе кивнул. Юнхо двинулся внутрь, огибая недочеловека в проёме.       Внутренности дома распространяли запахи плесени и крови, голые-кривые стены и полы такие же, стол еле держался, а на нём одинокая свеча, горела и пускала тени — вот и всё убранство — пыльно, грязно, заброшенно. На этом фоне выделялись только бутылки, стоящие в ряд на полу. Будто собранные специально, как редкая коллекция — зелёные, мутно-коричневые, без горлышек, с различными пожелтевшими этикетками.       Юнхо и страха не ощущал — быстро смирился. Пусть уже всё будет так, как есть. Может это и наилучший исход, может это наоборот — его первая удача? Вместо ещё нескольких лет разноцветных таблеток, выворачивающих приступов, блёклых больниц, жёлтых лиц близких и серого своего, он уйдёт раз и навсегда, не заставляя никого таскать камни вины на шее и просто таскаться с ним, с надеждой в кармане, купленной на последние деньги.       — Тебе неуютно? — вежливо и серьёзно поинтересовалось существо. — Дом совсем уже сгнил, но ничего — живу. Опарышей будешь?       — Что?       — Не голодный, так и скажи, — он засмеялся скрипуче, под стать этому дому.       На Юнхо смотрели как на новую, только-только купленную, мягкую игрушку — заинтересованно, с восторгом, аж до звёзд в глазах. Юнхо не понять, что в нём могло так зацепить. Или это от голода? Его же явно не на чай с опарышами пригласили.       — Что тебе нужно? — голос дрогнул, неизвестность всё-таки немного пугала и озадачивала. — Ты дух?       — Какой я тебе дух, невежда? — существо поникло, оскорбилось и надуло щёки, как обиженный ребенок, — я неприкаянная душа!       — Это как?       — Головой об косяк.       Юнхо и правда не понимал: кто перед ним стоит и собираются ли его действительно бить головой об косяк? Об косяк больно, так и до мозгов достать можно. Но Юнхо сейчас сомневался в их наличии у себя, потому что во взгляде, направленном на него, читалось только: «Идиот совсем или да».       — Даже в моём понимании... ты какой-то слишком странный, — он улыбнулся, открыто и легко, будто в наслаждении, будто впервые за несколько десятков лет: — Мне нравится! Будем знакомиться? Я Минги. Сон Минги, — он протянул свою широкую ладонь, — пожимай и не пугайся! Не сгоришь, обещаю.       Юнхо вылупился на протянутую руку, ожоги смотрели в ответ. Они растянулись по коже, прятались за тканью свитера. Он всё-таки пожал, осторожно и даже невесомо, но чужая хватка оказалась сильнее. Тепло затронуло пальцы Юнхо, прошлось по коже — согрело аж до сердца.       Кажется, у Минги температура, такая, градусов под сорок пять. От ледяной руки Юнхо ничего не осталось.       — Я Чон Юнхо, — наконец-то он ответил, имя казалось чужим, всё будто просто казалось. Захотелось упасть и уснуть прямо на грязном полу.       — Что ж, Юнхо, как думаешь, у нас с тобой есть будущее? — заговорчески прошептал Минги, приблизился почти вплотную и заглянул в мысли через помутневшие глаза Юнхо. Руку он сжал ещё сильнее.       — Чего?       Пространство в эффекте размытия, не хватает ещё мыльных пузырей на фон. Юнхо смог сконцентрироваться только на лице Минги, в странной близости к нему. Понимание происходящего отсутствовало, а в глазах Минги он терялся и тонул. Так тепло, всё нутро захныкало, его будто бы облизывали языки пламени — медленно и аккуратно. Напряжённое тело расслабилось, боль в правой руке перестала беспокоить. Юнхо за всю свою небольшую жизнь ещё никогда не чувствовал себя настолько спокойно и просто тягуче хорошо.       Никаких мыслей в голове, совершенное ничего. Ромашковый чай и успокоительные теперь кажутся бесполезными.       — Ты реально такой тугодум, — Минги разочарованно выдохнул и резко отступил.       Вот так и ощущается пустота, пузырь лопнул, летняя ночная прохлада вернулась вместе с ломотой в костях и болью в висках. Юнхо повело опять. У Минги в руках сосредоточено всё обезболивающее мира, что ли? Замечательный навык, Юнхо такой необходим.       — А ты просто не реальный, — само вырвалось, всё происходящее больше походило на абсурдный спектакль, на игры больного и воспалённого мозга Юнхо.       — Спасибо!       — Это не комплимент...       — А, то есть... ты все ещё сомневаешься в моей действительности, — понуро протянул Минги, догадался, склонив голову набок.       — Мне кажется, я переборщил сегодня с таблетками, — ответил Юнхо, а Минги на это взял и глупо захихикал, будто услышал какую-то хорошую шутку, осталось ещё слюной подавиться.       Юнхо устало прикрыл глаза, становясь бледнее обычного, затошнило. Возможно, это всё-таки была плохая идея — соглашаться на предложение местных подростков пойти ночью в лес забавы ради. Юнхо на самом деле давно толком не общался со сверстниками, а эти даже не пытались его толкнуть на асфальт или отобрать жизненно необходимые таблетки. Они не показались Юнхо озлобленными на само его существование. Скорее всего, потому что он им ничего про себя не рассказал и в обмороки рядом не падал. Да и вообще весь день был паинькой, ни разу на грани жизни и смерти. Природа, свежий воздух, все дела, как доктор прописал.       Но если тётя узнает — им конец и ему конец (при условии, если он не умрёт в доме, в лесу). Юнхо из хрусталя, к нему и подходить нельзя видимо — только протирать сухой тряпкой по вечерам от пыли, так считала мама. Переубедить он её не пытался, в конце концов — это именно она не спала по ночам из-за него.       — Что-то ты совсем плох, — Минги задумался на секунду, скривился чему-то, но продолжил: — Ладно, я отпущу тебя, но ты должен пообещать мне кое-что.       — Что?       — Ты должен мне пообещать, что будешь меня навещать, — простая улыбка вновь превратилась в острый оскал, — иначе я спалю твой дом, вместе с твоей пучеглазой тёткой. Сколько там нужно, чтобы мясо приготовилось?

***

      Домой он еле плёлся на ватных ногах. Он, конечно, ожидал, что на него накинутся сразу, как только переступит порог. Но Юнхо надеялся, что тётя хотя бы попытается его понять. Загулялся немного, аж до часа ночи, но с кем не бывает? Телефон разрядился, подумаешь, что такого страшного? Однако его бледное лицо и вымученный вид сдавали с потрохами. Тётя не поняла и не одобрила, благо не стала звонить матери.       Таблетками и ужином накормила, спать уложила. Злилась немного, но в конце концов остыла.       Юнхо всегда жил по всем правилам и не любил лишний раз беспокоить близких, но получилось как получилось. Впервые позволил себе такую вольность и вот как всё вышло: убого и странно, отчасти в его духе. Живой, спасибо и на этом. Беспокоились ли о нём его новые знакомые? Непонятно, потому что на окраине никого не оказалось. Юнхо не расстроился, даже не удивился.       Ему сейчас не об этом волноваться нужно. Сон Минги не выходил из его головы. У Юнхо хорошее воображение, он жил в мире, который себе сам и придумал от скуки. Вопрос в одном: является ли Минги частью этого мира? Неужели дело дошло до таких реалистичных галлюцинаций?       Можно проверить — вернуться туда днём, но не то чтобы сильно хотелось, хотя угроза вышла у Минги отменная.       С раздумьями он уснул, с ними же и проснулся, ничего нового для себя из обсосанных мыслей не узнал. День протекал размеренно и скучно. Скука. Скука ела его кости, с хрустом, на пару с болезнью. Новый комикс с человеком-пауком, отправленный матерью из города, настроению не помог. Он оригинального издания, считай раритет — дорогой, Юнхо никак не мог его нигде найти, но сейчас даже блестит неинтересно.       Юнхо поставил его на полку, коллекцию дополнил, но останется, видимо, непрочитанным. До лучших времён.       Юнхо часто терял к чему-то, что было для него смыслом жизни, интерес. Растворялся он в книгах, скупал всевозможные детективы и романы Энн Райс, пропадал за собиранием пазлов ночами, коллекционировал мягкие игрушки Хэллоу Китти, добрался до комиксов и совсем помешался на образе человека-паука. Что будет следующим и найдёт ли он в этот раз, чем прикрыть сияющие безмерные дыры в груди и в голове? Коллекция комиксов действительно вышла классной, ею бы похвастаться. Кому? Чёрт знает, обидно. Но Юнхо как-нибудь переживёт. Не опять, а снова.       Снова странный свист в ушах, но сейчас он больше походил на чей-то смех. Кто-то просто ржал ему в уши. Сумасшествие пришло раньше, чем Юнхо его ожидал.       — Юно-я, ты что, забыл обо мне?       Нет, не просто сумасшествие, шизофрения? Он отчётливо услышал голос Минги. Неужели у него в голове не только опухоль, но ещё и рация. Особенная, для связи со всякими странными существами из лесов.       — Юно-я, ты обещал, — и опять, уже обидчиво прошептали ему в прямо уши.       Но раз Юнхо обещал, значит всё-таки явиться нужно. Здравый смысл канул в лету, бывает и такое. В конце концов, звали его не ночью, на небе солнце, а значит всё не так уж и ужасно. К тому же — скучно. Пришла пора изучать этот мир.       Начал Юнхо с Минги. Пока шёл, даже не передумал. Повезло, что дорогу запомнил. Днём в лесу поприятнее, поспокойнее.       Стучать в этот раз не пришлось, дверь открылась прямо перед его носом, в опасной близости. Минги действительно был, такой же, только теперь более чёткий при дневном свете. Ожоги и чернота куда-то исчезли.       — Разве такие, как ты могут существовать днём? — Юнхо сам не до конца понял сути своего вопроса, но почему-то было ощущение, что если он сейчас лишний раз моргнёт — Минги испарится.       — Что за бред? Я вампир по-твоему? — он улыбнулся как самый обычный человек и выглядел намного мягче и проще. Щурился от солнца, зубы не показывал.       — А вампиры...       — Нет, успокой свой пыл, — Минги перебил его и гулко рассмеялся, по-настоящему, опять.       Вчерашний Минги казался выдумкой, а тот, что сейчас стоял перед ним, выглядел вполне реальным.       — Чудной. Не о том опять думаешь! Я более, чем просто реален. Но мои кости потерялись. Хочешь найти? — забавное предложение, Юнхо призадумался.       — А это как-то тебе поможет?       — Может быть, а может нет. Откуда мне знать? У меня, вообще-то, тоже много вопросов. Но вот спросить не у кого, — Минги явно начал раздражаться, совсем по-человечески, но как-то быстро сдулся.       — Если ты скажешь мне, что ты вообще такое. Может, я тогда действительно смогу помочь?       — Себе помоги, — Минги опять рассмеялся, только на этот раз как-то отчаянно с примесью нервозности, — ты ж сам полуживой. Нужно тебя пересобрать.       — О чём ты?       Минги ему не ответил, улыбнулся загадочно. Тем временем и завести Юнхо в самую чащу успел.       — Давай дополним мою коллекцию. В лесу всегда есть чем поживиться, — очередное забавное предложение.       — Ты про те бутылки на полу? Это твоя коллекция?       Минги в ответ уверенно кивнул.       Как оказалось — это было только начало. Начало странных-летних дней. Один на один с Сон Минги и его ожившим и потеплевшим взглядом.       Минги показывал ему внутренности леса, будь то черника, спрятанная в одеяло из мха, или же кости оленёнка, плавающие в канаве вместе с мусором. Мусор как-то по-особенному привлекал Минги. Коллекционер из него своеобразный. Но вместе с Юнхо находить новые бутылки оказалось быстрее и интереснее.       Бывали моменты, стоило Юнхо показать ему какую-то бутылку, найденную в траве, как тот выхватывал ее из рук. Рассматривал, крутил, вертел, а потом начинал довольно лыбиться. И с этой улыбкой уже пялился на Юнхо, пристально и с каким-то непонятным восторгом, будто Чон тоже бутылка для его коллекции.       Бутылки как бутылки — Юнхо в них ничего такого не видел. Но смотреть на чужой восторженный-щенячий взгляд ему, признаться честно, нравилось.       Выходить из дома каждый день — тоже нравилось. Хотя занятие Юнхо нашёл себе весьма необычное, чудное, как и он сам по-сути. Но Минги оказался интересным собеседником и внимательным слушателем.       Тётя не знала о его приключениях и знать ей не нужно. Он уходил, как только она отправлялась на работу и возвращался к концу её рабочего дня. Она даже не догадывалась, а неожиданный подъём сил и хорошее настроение племянника списывала на влияние природы и свежего воздуха — одному во дворе то гулять можно было.       Юнхо действительно чувствовал себя лучше, на процентов десять. В его лёгких поселились еловые иголки, щекотали приятно, а в носу запах лесных ягод, в сердце любопытный взгляд Минги. Солнце грело кости, нелепые прикосновения Минги аккуратно целовали кожу. Он будто специально лез к нему: «Чувствуй, я более, чем просто реален». И Юнхо чувствовал, неуклюже и нелепо, но чувствовал. Впервые он жил, участвовал в жизни, а не просто наблюдал со стороны.       Минги стал для него самым сокровенным секретом и первым другом. Он приносил ему комиксы, самые любимые выпуски, а Минги радовался им как ребёнок, прочитывал всё за один укус.       — Ты не представляешь, как сильно я соскучился по человеческой жизни, — он всматривался любовно в каждую картинку и ярко улыбался, — мне очень нравилось читать. Будь то комиксы или книги. Или свежие газеты. Я даже как-то прочитал Библию!       — Сам? — Юнхо глянул на Минги с изрядной долей скепсиса. Как-то не сильно верилось.       — Нет, отец заставил, — Минги перелистнул страницу, — но мне понравилось. Хорошая сказка.       Юнхо на это только прыснул в кулак, стараясь не заржать громко и смачно, прямо в голос. Рядом с Минги он постоянно чувствовал себя больным до смеха, раньше Юнхо и улыбался с трудом.       Юнхо никогда сам не затрагивал тему смерти и более не расспрашивал Минги. У него были предположения, но подтверждать их совсем не хотелось. Иногда Минги проговаривался, но позволял он себе это редко.       — Отец помешался на всевозможных религиях, — как-то поделился с ним Минги, коротко и не совсем понятно, — началось всё с простой Библии, а потом он резко ударился в синтоизм и свихнулся.       Из всех его откровений, Юнхо понял только то, что — Минги плохо помнил свою жизнь, а то, что всё-таки помнил, старался особо не вспоминать. Такой вот парадокс.       К сожалению, всё-таки бывали моменты, когда Юнхо штормило, мир уплывал и ему приходилось возвращаться домой раньше обычного под цепкий обеспокоенный взгляд Минги. В такие дни Юнхо хотелось глупо рыдать и никуда не уходить, лечь на землю и остаться там навсегда. Но Минги не позволял.       Июль медленно и тягуче, но подходил к концу. Внезапный прилив сил иссяк. Юнхо правда верил, что в этот раз будет по-другому. Должно было быть.       Он не вставал с кровати пару дней и был под пристальным присмотром тёти, всего-то из-за одного ночного приступа. Юнхо отошёл ещё в первый день, но женщина ему не верила, даже выходные взяла.       Юнхо опять помирал от скуки, через рацию в его голове с ним никто за два дня так и не связался. Стало тоскливее обычного.       Но стоило шуму в ушах появиться, стоило только услышать:       — Юно-я, сегодня тебя ждать?       И день уже не казался таким дерьмовым. Оставалась одна проблема — тётя, которая точно его никуда не отпустит. Тут нужно убедительно врать и давить на жалость. С мамой такие трюки иногда срабатывали.       С тетей тоже получилось, его наконец-то выпустили во двор вечером, позволяя размяться и подышать, траву погрызть. Но он воспользовался этим по-другому — сиганул через забор и помчался в лес, как обезумевшая лань на дорогу под машину, пока женщина занималась своими делами на кухне и даже не подозревала. Потом Юнхо ещё отхватит. Скорее всего, со звонком матери. Сейчас — это не так уж и важно, его ждал Минги.       Солнце скрылось, уступая место луне. Юнхо никогда ещё не приходил так поздно, за исключением знакомства. Туман собирался у поля, терялся в лесу. По плечам пробежали мурашки — холодает.       Его никто не встретил, он открыл дверь — никого. Дом пуст, только свеча тлела, окрашивая всё в тёплые-оранжевые оттенки.       — Минги? — тихо позвал Юнхо. Может он просто спрятался где-то? Под полом, в темном углу или в какой-то из своих любимых бутылок.       Сзади послышались тяжёлые шаги, с таким же тяжёлым дыханием. Запахло резко ржавчиной, чем-то с металлическими нотками до ощущения лёгкой тошноты. Кровь, она осела в ноздрях, Юнхо почувствовал её корнем языка. Слюна стала слишком противной и густой.       Юнхо резко обернулся. Минги оказался ближе, чем он ожидал. Расширенные зрачки спрятали, поглотили коричневую радужку.       — Я принес тебе сердце, — Минги действительно держал его в своих огромных руках, когда-то оно билось в чьей-то груди, а сейчас лишь ошмёток мяса, — можем так и все органы собрать!       Юнхо позволил себе забыться, видимо, это была его очередная ошибка. Потому что с пальцев Минги капала на пол густая тёмная жидкость, кровь легла на его ожоги неровно и убого. Человеческое немое сердце блестело. Тошнота стала ещё ощутимее.        Юнхо всегда был к таким вещам особенно чувствителен. Пока его тётя готовила куриные сердечки и спокойно их съедала за один присест, Юнхо мог проблеваться от кусочка мяса, да и от самого запаха. А тут не просто мясо, тут целая человеческая жизнь.       — Новый мозг тоже? — слишком спокойно для такой ситуации всё-таки ответил Юнхо, глотая вязкую слюну.        — Если надо! — живо ответил Минги, с таким простым выражением лица, будто он ему игрушку плюшевую протягивал: «бери-бери, не стесняйся».       — Тогда это уже буду не я, — Юнхо оттолкнул тянущиеся к нему руки, сердце из них вывалилось, с характерным звуком ударилось об пол.       Минги побледнел, улыбка пропала с губ, он весь скривился. Его подарок не приняли, обидно до зуда в глазах, которые он начал неистово тереть, размазывая кровь по лицу.       — Я хотел помочь, — тихо произнёс Минги.       Он шмыгнул носом и присел на пол, рядом с сердцем. Схватил его опять, осторожно глянул снизу вверх на Юнхо, что-то для себя явно понял и больше не сдерживался — впился острыми зубами прямо в несчастную мышцу. Грустно, но вкусно. Минги отрывал от него куски с хлюпающим звуком, не жевал, глотал прямо так, не обращая внимания на слюни, что капали с подбородка и перемешивались с кровью. Всё лицо измазанное, эмаль зубов с красным оттенком. Он гортанно прорычал, засовывая в рот последний кусок.       Юнхо повело, так сильно повело, он облокотился на хлипкий стол, пытаясь ухватить как можно побольше воздуха. Лёгкие заныли, кашель вырвался сам, глухой и сухой. В глазах застыли слёзы, он смаргивал их, но они все равно появлялись, до красноты и соплей.        Минги закончил свою трапезу, поднялся с колен и уставился на Юнхо, с непониманием и обидой. Юнхо в ответ глянул, но быстро отвёл глаза. В конце концов, он пытался не блевануть прямо на и без того грязный пол, а внешний вид Минги отзывался спазмами в желудке.        — Что за взгляд, Юно-я? — Минги расстроился, поник, увидев страх и отвращение в глазах напротив.       — Ты... только что съел чьё-то сердце. Ты... ешь людей, — запинаясь, ответил Юнхо, голос предательски дрожал, как и он весь.       — Неправда! Я не ем людей. Сердца — да, но самих людей — нет, — для пущего эффекта Минги не хватало только топнуть ножкой.       — Разве...       — Нет! Не делай из меня монстра! Это не так! Я тоже хочу жить. Точнее... иметь шанс снова родиться и быть человеком. Понимаешь? Я ничего не успел за свою короткую жизнь. Я хочу жить, Юнхо! Я не в восторге от самого себя, но... такова моя участь? Мне жаль, но мне нужно это делать! Я устал... от этого леса, — произнёс Минги на одном выдохе так, будто сейчас же расплачется всем нутром, всем, что так сильно болит и душит. Так, будто это не он стоял весь в чужой крови.       Всё, больше Юнхо не выдержит. Он оттолкнулся от стола и пулей выскочил из дома. Содрогаясь в спазмах, упал на колени и вывалил всё своё нутро на несчастную траву. Проблевался до желчи, произошёл напрасный перевод таблеток, жаль, не успели перевариться.       На спину легла тяжёлая рука, ощутимо до косточек позвоночника. Минги погладил раз, погладил два и Юнхо перестал дрожать. Тепло прошлось от кончика носа до пальцев ног. Желудок перестал неистово сокращаться. Юнхо обмяк, совершенно пустой, его подхватили и усадили рядом на крыльцо.       Они оба мокрые и противные — в соплях, слюнях, один в крови, другой в рвоте. Два сапога пара. Юнхо наконец поднял свой взгляд на Минги. Он ожидал чего угодно, но только не чужие рыдания взахлёб.       Минги рыдал, давился слезами, его плечи дрожали. Он растирал всевозможные жидкости по своему лицу, пытался успокоиться, но не выходило от слова совсем. Рыдающее нечто.       — Прости! Прости, прости, прости! Только не уходи, — выдавил Минги из себя жалобное и отчаянное.       У Юнхо в голове что-то щёлкнуло. Он осторожно притянул к себе безвольное тело, позволил опереться на свою грудь и рыдать уже в его любимую кофту. Минги горячий, как чайник обнимать. Юнхо провел рукой по его волосам, пальцы в них запутались, кровь и тут, уже засохла. Неряха, весь измазался, кто ж так кушает?       На этом сказка для Юнхо закончилась, он бортанулся о реальность головой, шишка огромная будет. Больше он не знал, как себя вести рядом с Минги. Его распирало от противоречий в голове, тянуло и отталкивало одновременно.       Минги заметил перемены в Юнхо, поэтому бросал на него исподтишка такие плаксивые-тоскливые взгляды, что хотелось повеситься. Стоило только Юнхо решиться прийти, как резко тянуло обратно домой. А дома наоборот. Юнхо был готов лезть на стены и биться о них головой. Но нельзя, а то рассыпется совсем.       Голова и без того неистово болела, сильнее обычного. Эспандер для руки он и вовсе перестал использовать, больно было лишний раз на нее дышать, а проводить в чувства тем более.       Он ощущал себя чересчур болезненным, грузным. Тётя присела на уши, мать извела звонками. Ему стало дышать тяжелее. Он хочет спрятаться у Минги, но мозг выпендривается: «от Минги тоже надо прятаться, дурак».       Мозг Юнхо слишком часто подводил, поэтому он взял себя в руки и на поводу у сердца пришёл к Минги снова.       Минги всё подмечал, всё чувствовал и лишний раз рот не открывал. Больше не выставлял свою кривую наружность, показывал только подростка Сон Минги, который сильно обеспокоен состояниям друга. Правда обеспокоен.       Он тянул к нему свои руки, а кто такой Юнхо, чтобы ему отказывать? Тем более, когда его ломота в объятиях Минги становилась совершенно ручной.       Он прижимал его к своей груди, пальцами руки массировал правый висок и в такие моменты всё становилось проще. Юнхо чувствовал тепло, такое сильное, его теперь самое любимое. И сердцу тоже нравилось, оно, внезапно, реагировало на каждое касание, посылая красноту на шею и щёки.       — Минги... слюни! — Юнхо не сразу понял, что капало на него. Но, подняв взгляд на Минги, до него дошло.       — А, ой. Прости, иногда это сложно контролировать. Излишки профессии, — Минги вытер слюни с подбородка и с волос Юнхо рукавом свитера, довольный своей шуткой. Но Юнхо не оценил, он просто глупо пялился в ответ: — Что? Не смешно? Ну, я пытался.       — Ты сейчас меня сожрешь? — на полном серьёзе выдал Юнхо.       — Что? Нет... просто... у тебя сердце как-то странно ожило. Бьётся так сильно. Ты как вообще? У тебя тахикардия началась? Может домой пойдёшь, — Минги взволновано щебетал, бегая глазами по телу Юнхо, будто пытался найти причину такого странного поведения.       Юнхо не знал, что ему ответить. Он и сам не понимал до конца. Но раз горит сарай, гори и хата. Раз на него уже пускали слюни, значит пора поделиться и своими. В ответ, так ведь честно будет.       Наперёд он не подумал, но выкрутился в объятиях Минги и неожиданно присосался своими губами к чужим, ужасно горячим. В абсолютно прямом смысле слова. Что делать дальше он без понятия. Это, по-сути, его первый поцелуй. В фильмах всё выглядело как-то попроще.       Минги такой же — замкнутый, нелюдимый и не умеющий целоваться. Поэтому они скорее начали кусаться, для Минги это вообще любимое занятие, Юнхо не против.       Недопоцелуй вышел мокрым, местами болючим, даже слишком. Но от этого не менее приятный. Хотя понятие о приятном Юнхо пришлось в корне пересмотреть.

***

      Приступы участились, стали страшнее. Хотя, казалось бы, по предписанию врача данная обстановка должна была помочь. Но Юнхо крючился в конвульсиях, давился белым и красным — пена изо рта стекала по подбородку, язык опух, зубы скрипели. Женщина держала его на боку и смотрела в стену, отсчитывая минуты, секунды.       Глазам тяжело, но руки справлялись сами, где-то в горле утонул страх за чужую жизнь, смешался с обыденностью.       Приступы не только участились, но и по времени стали дольше. Только через полчаса его сознание начало медленно возвращаться, обратно, в тело.       Теперь он мог чувствовать и присутствовать. Но чувствовал Юнхо только кровь, она заполнила его рот, а он не мог его открыть и выплюнуть сгустки, пришлось глотать, давиться металлическим вкусом. Челюсть свело.       Перед глазами обеспокоенное лицо тети, уже со стаканом в руках и таблеткой. Он мог видеть, дышать, но тело то толком все равно не ощущалось, абсолютно ватное. Нужно больше времени, больше, чем раньше.       Каждый раз Юнхо собирал себя по кусочкам и каждый раз одна или две детальки просто пропадали. Ещё чуть-чуть и он совсем закончится, коробка с пазлами опустеет. Себя не жаль, за маму обидно. И, возможно, немного за Минги.       Он опять прокусил себе губу и язык. Тётя сменила постельное бельё, всегда стыдно, но Юнхо и думать было тяжело не то, чтобы справиться сейчас самостоятельно. Он провалялся в кровати до вечера. Правая нога сдавала позиции, как бы сильно он не бил по ней, следом за правой рукой. Еле поднялся, хромая, только вышел из комнаты и сразу противное:       — Приступы участились, собирай вещи. Я позвоню твоей матери.       Юнхо не стал медлить, пришлось собрать оставшиеся силы. Если он не попрощается, то никогда себе этого не простит. Поэтому Юнхо быстро достал свой рюкзак и впихнул туда стопку комиксов, вся его коллекция поместилась. Вся жизнь Юнхо поместилась в один старый рюкзак. Маме его комиксы не сдались, а брат уже давно вырос из них. Минги должен оценить, ему точно понравится.       Тело такое неуправляемое, но ему жизненно необходимо увидеться с Минги напоследок.       Август начался, воздух стал холоднее, а дожди всё чаще. Уже пахло перегноем. Скоро осень.

***

      Минги сидел в траве, в позе лотоса, смотрел куда-то в небо. Закатное солнце плясало в его глазах, гладило тёмные волосы, гладило по щекам слабыми вечерними лучами. Выглядел он сейчас как очередной несчастный, бледный, но чем-то умиротворённый подросток. Простая картинка, которая не сходилась в голове Юнхо с настоящим образом Минги.       Он недавно съел чьё-то сердце, впиваясь в него зубами и громко чавкая, а сейчас так легко наслаждался слабым ветром и уходящем теплом, утопая в траве. Весь такой обычный, спокойный и даже мягкий. Каким и был чаще всего с Юнхо. Жизнь никогда не казалась справедливой, а смерть видимо ещё ужаснее. Хотел бы он подарить Минги такой желанный покой. Но Юнхо и себе помочь не в силах, куда уж там неприкаянные души в лице замученного судьбой, жизнью, смертью, собственным отцом, когда-то простого человека.        — Ты сегодня поздно, — спокойно произнёс Минги, услышав тихие шаги, заулыбался куда-то в небо, видимо птицам.       Юнхо подошёл осторожно, как бы боясь спугнуть лягушку, что спряталась в траве. Минги от него убегать не стал, значит все нормально. Рюкзак полетел в грудь.       — Что это? — Минги словил его и подозрительно осмотрел непонятную ему вещь, отлипая наконец от созерцания облаков. Пахло Юнхо, его домом, а на ощупь — просто чёрный рюкзак забитый чем-то так, что молния еле сошлась.       — Вся моя жизнь, — Чон смотрел с тоской, пытаясь спрятаться за нервной, другая не получилась, улыбкой, — я дарю тебе её.       Минги принял подарок, глаза загорелись, из них так и посыпались звёзды, стоило взглянуть на содержимое.       — С чего вдруг? Это же вся твоя коллекция!       — Меня забирают обратно. В город. Завтра, — кончики пальцев подрагивали, он бы с удовольствием сейчас упал к Минги в объятия, потому что ему ужасно холодно, — мне стало хуже, скорее всего буду валяться в больнице.       Звёзды посыпались на ноги, раздробили потерянные кости — так больно и глупо. Улыбка исчезла с лица Минги, осталась усталость.       — Надолго? Ты же вернёшься? — надежда в голосе Минги стала последней каплей для Юнхо.       — Возможно, но твоя задача хорошо позаботиться о моей коллекции!       — Пообещай...       — Я не могу тебе ничего пообещать, Минги, — чересчур грубо прервал его Юнхо, который и сам держался на добром слове. Потому что Сон смотрел на него, как пёс на перроне смотрит вслед уходящему человеку, что секунду назад кинул ему еды, потрепал по голове и почесал за ухом, — просто сохрани их для меня.       Уходить трудно, но остаться подольше нельзя, он и так обманным способом буквально сбежал из дома. Юнхо чувствовал тошноту и нуждался в теплой кровати, стоять тяжело и от взгляда Минги ещё тяжелее.       — Увидимся, Сон Минги...       Пёс, сидя на перроне у вагона, понимал — это была единоразовая акция. Всё, что позволено теперь — скулить. Протяжно, долго, всю оставшуюся вечность.

***

      Минги смотрел как пламя сжирало его былое пристанище в безумном-голодном и отчаянном порыве, как балки падали и проламывали пол, а вместе с ним и его рёбра. Он держал в руках рюкзак, прижимал к ноющей груди. Позади только лес, где прятались его так никем и не найденные кости. Юнхо не пришёл — ни через месяц, ни через год.       Юнхо остался на страницах его любимых выпусков комиксов, отпечатался щекой на болотном свитере, потерялся в траве, осел в горящих лёгких пеплом. Осень унесла его с собой.