my lovely nightingale

      Ночью он всегда один. Странное бурое небо пялится на него, не спящего который час. За пеленой слез небо тоже плачет, умывается, готовится к новому дню. Он, быть может, выдастся солнечным, полным сверкающей радости, а может, дождь так и продолжит литься, литься, литься, пока не наполнит собой всё до краёв. Юнги чувствовал, будто утонет в своём дожде, или как Кэрроловская Алиса будет плыть в этой солёной речке. «И зачем же я так много плакала?» Да, зачем же?       Цветы весной особенно прекрасны. Застенчиво, они только-только просыпаются, потягиваясь в шёлковых земляных постелях. Цветы внутри Юнги уже не новы, бутоны ему — как родные, сложнее вспомнить, когда их не было. Часто они не дают о себе знать, тихо зимуя внутри него, пережидая холода, наступившие в его сердце. Но стоит Ему улыбнуться — лепесток, ещё один, и ещё. «Хë-он!» — бутон, множество застенчивых цветов, будто мурашки. Смех, объятия, его пение — уже букет свежей сирени цветёт внутри него, срывай и дари, скорее! Ночные разговоры, виски, пьяный поцелуй на скуле Юнги — он весь в цветах, они кашлем вырываются наружу.       Стоит дождю из слез закончиться, и он снова будет падать в бесконечной кроличьей норе, не за что ухватиться, удержаться.       Чонгук как будто всё понимает. Цветов, конечно, не видит, но знает, что сирень для Юнги особенная. Танцует перед ним, и смотрит глаза в глаза, через зеркало в комнате для практики. Знает, что у хëна сердце каждый раз замирает, что он в этом моменте на ближайший день застрянет, и не будет видеть больше ничего вокруг. Ему известно, что стоит хëну на пару недель закрыться в студии, и снова будет: «Чонгукки, запишешь мне гайд?». Жалуется, ворчит для галочки, но в пение вкладывает всю душу. Будто чтобы хëн специально мучался, чтобы отдавал песню другому исполнителю, лишь бы это сокровище осталось только для него. Чтобы ничье больше, никогда. В студии всегда миллион салфеток для миллиона цветов сирени, заполонивших его больное сердце.       Соловьи затихают в бурой тьме, подводят к коде свои уютные симфонии. Юнги только один соловей нужен, только одна певчая птица в руках сделала бы его счастливым. Но сажать его в клетку — погубить. Отпустить — умереть самому. Его щëки сухие от солëных дорожек, веки тяжелеют. Полёт в бесконечную бездну обременяет болью его голову. Вся постель в фиолетовых лепестках и пятнах крови. Он будто был пьян, и только подбираясь к тягучей завесе сна стал трезветь.       На пол его комнаты вдруг тихо наползает длинный лучик света. Он ширится, поднимается по стенам и заставляет Юнги зажмурить покрепче уставшие глаза. Звуки мягких шагов, медленных и осторожных — до стола и сюда, к нему. Мягкие, родные руки в его волосах — Юнги, кажется, больше не дышит. Он почти видит за закрытыми веками ту самую улыбку, щемящую его сердце. Дыхание у его лица — такое спокойное и тёплое, ему хочется крикнуть — «Останься!». Два лепестка мягких губ опускаются на его щеку, и он падает, опять, ниже, ниже, ниже…       Дверь только что — на распашку, и вдруг, снова заперта, будто всё это ему приснилось. Он как в лихорадке вскакивает с постели, пальцами прикасаясь к горящей ярким огнём щеке. Поражённый смотрит на свои пальцы, будто на них что-то могло остаться. Уголки губ устремляются наверх в изумлëнной улыбке. Какой чудесный сон. Сон ведь, верно?       Но на столе — букет свежей сирени, окаймлённой бусинами прошедшего дождя.