плачь плачь, танцуй танцуй

***

Захаров больше не подскажет и не поможет. Захаров уже не придёт в кабинет с очередной гениальной идеей, заставляя отрываться от бесконечных важных бумаг. Ведь важно было выслушать вот прямо сейчас и именно здесь. Чаще всего наработки выстреливали и благодарность профессор получал в полной мере. Захарову не нужна была прибавка к зарплате, новый кабинет тоже, ну и отказаться от тяжёлой латунной таблички на дверь было в его стиле. Впущенный в личное пространство по самое небалуйся Сеченов отдавал всего себя в обмен. Позволял касаться шеи скрытой воротником рубашки прямо на совещании. Опускался на колени сам без просьбы высказанной вслух и расстегивал пряжку ремня. Смотрел снизу вверх, облизывая в миг пересохшие губы, и цеплялся пальцами за мягкое бедро перед собой. Захаров гладил по волосам, тянул до боли тонкой пряди. Полузатуманенный взгляд прикрывал и стонал тихо, сквозь сжатые в полоску губы.       — У тебя волосы цвета зрелого каштана — неплохо неплохо. Мне нравится, что ты за ними так рьяно ухаживаешь, но я вижу пару седых волосков, — завиток блестящих коротких локонов наматывается на палец, когда в очередной раз горло Сеченова принимает инородный объект. Гулкий сглатывающий звук прокатился по кабинету еле слышно. Пальцы с небрежно остриженными ногтями касаются алой от жара щеки и царапают выступающую скулу. Харитон не брезгуя совсем целует суховато, но быстро переключается на влажный жар, когда опускает руку к чужой ширинке. Он наслаждался и сам той нетерпимостью, с которой толкались ему в ладонь.       — Харитон…аххх, не царапай.       — Дима Дима, ты сейчас такой беззащитный, что мне сложно удержаться. И не смотри на меня так, — профессор ухмыляется и звонко целует алое ухо, — твой умоляющий взгляд ломает другим сердца, но уж точно не моё каменное. Пачкая случайно край водолазки и чужую руку Сеченов ни о чём не жалеет. Он только полуустало дышит, впиваясь лбом в плечо перед собой. Ему точно нужно передохнуть после такого. Саднящее от оральных утех горло немного саднило да и голос немного сел, но это не помешает ему уж точно на собрании. Ведь под рукой всегда есть Михаэль, что всегда поможет. Ну если хочет закрепиться на своей карьерной лестнице в Челомее. И сейчас, когда Захарова уже несколько месяцев как не было в живых, академик очень четко вспоминает каждую такую их встречу. Особенно когда смотрел на неловко улыбающегося Серёжу. Тот все ещё неуклюжий после операции и даже после уже полугода реабилитации. Долго ждать пришлось прежде чем многие когнитивные функции активировались в пересобранном мозгу и теле. Мало что осталось от прежнего Нечаева, но как оказалось это было не первым опасным знаком. Под звуки сирены и пожарной сигнализации Дима бежал. Как можно быстрее, взметая упавшие на пол бумаги полами своего медицинского халата. Недолго длилось его счастье — очередной пожар коснулся медицинского блока и немногих удалось спасти. Повторно пострадавший майор практически не поддавался лечению и пришлось пойти на крайние меры. Тело робота было подготовлено уже давно. Захарова уговорить перейти в него не получалось, поэтому убежище в нем нашло другое сознание. Пришлось только слегка подправить внешность и пролить пару непрошеных слез при сотрудниках, когда перед глазами появилось ЭТО. Хромированное металлическое чудо возвышалось над головой, внушая одновременно страх и чувство защиты.       — Мой милый Плутоний… Я не смог тебя спасти, но сейчас ты точно в безопасности. Сеченов, оставшись наедине с непривычно леденяще спокойным майором, касается пальцами дрожаще неверяще неподвижной груди. Ни о каком тепле там и речь быть не могло — сплошной холод металла, через который никогда не проскочит несуществующий стук сердца. Голосовое управление и полное подчинение только лишь приказам приносило небольшой дискомфорт. Ведь в нынешней «идеальной» версии Сергея не было и грамма личного мнения. И уж тем более поведения. Запрограммированный только лишь на голос академика механический мозг с полимерной памятью и чувствами подавлялся суровый реальностью. Двухметровая марионетка, которая не примет больше своего решения ибо будет беспрекословно выполнять любой приказ от своего хозяина. Вот такая вот вещь и стала камнем преткновения. И очень большим минусом. Жаркий душный июль 54 года доставлял неимоверных проблем. Половина штата изнывала от дискомфортной погоды. Сеченов не предусмотрел резкое изменение температуры и, уработавшись по привычке, не заметил скачок давления. Дышать быстро стало нечем, грудь сдавило, а сердцебиение нарушило свой нужный ритм. Перед глазами вскоре потемнело стоило покинуть рабочее место и сделать шаг в сторону от стола. Плутоний ожидаемо не шелохнулся даже когда Дмитрий осел на пол. Он застыл металлическим Колосом, ожидая приказа. Уловив датчиками еле слышный шепот, он наклоняется к сломанной фигуре под своими ногами. У академика будто отрезало все ниточки, которые дёргал скорее всего Всевышний. Алгоритмы и вшитый на мигающий электрическими всполохами мозг еле справлялись. Эмоциональный всплеск от самого естества Серёжи был такой сильный, что все поломалась в миг. Руки двигались гораздо нежнее чем задано было в процессе сборки. Голова сама склоняется к влажному лбу, отражая в своей гладкой поверхности бледное лицо. Врач подпрыгивает на месте от испуга, когда в проёме мед блока появляется массивная фигура робота с человеком в руках. Сеченов приходит в себя только через два дня, с удивлением обнаруживая что Плутоний сидит в углу палаты и не шевелится. Даже не реагирует на приказы. Страх сковывает отходящее от лекарств и сна тело. На слабых и практически негнущихся ногах академик спешит подойти и коснуться. Ноль реакции. После нескольких звонков и пары нескольких близко к нецензурным слов обстановка меняется.       — Я подумал, что снова потерял тебя, мой милый. На холодных гладких бедрах не сказать что удобно, но сразу становится хорошо. Металлическая ладонь сама без приказа ложится на колено и гладит бережно, боясь навредить. Голова, склоненная как у заинтересованого щенка, находилась так нужно близко, что не оставить влажный поцелуй на отполированной поверхности было бы кощунством. Сергей где-то внутри кокона вздрагивает и смущается, но показать этого в силу обстоятельств не может. Перестроенное как пианино тело на такое просто не было способно. Максимум — это сложить из множества записанных фраз что-то адекватное или вот такие мелочи. Не всё позволил и не всё разрешил Сеченов. И он же сейчас, уткнувшись носом в массивную холодную грудь тихо всхлипывал, успокаиваясь. Осталось только уговорить Захарова провернуть такой же финт, но это позже…ведь тогда все станет и в самом деле правильно, да?