Schneiden Sie mich, mein Reichsführer

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные».

* * *

      Десятый штандарт СС в Кайзерслаутерне с приходом вечера всегда пустел из-за резко взявшихся у служащих сил на выпивку, секс и, возможно, что-нибудь даже запрещённое, ибо это не являлось здесь чем-то сверхновым. Все рванули с пробитых на часах долгожданных «18:00», прихватив лишь пару неотложных бумаг по приказу Штандартенфюрера — и Бог с ним, на выходных дозволено разобраться.       Лишь маленький, неприметный кабинет юрисконсульта продолжал приносить свои плоды, даже после ухода практически всех сотрудников штандарта.       Гертруде было не впервой, да и всеобщее признание ей только на руку. Оставшись наедине со своей излюбленной настольной лампой, Гертруда глубоко задумалась; причиной тому были служащие, добровольно отдавшие себя в грязные лапы греха. Даже управляющий хозяйством вызвал у Гертруды глубокий ступор и удивление, когда, идя по коридору, вскользь намекнул, куда направляется. Заполнявшая в это время финансовые документы Гертруда была поражена, ибо была о нём совершенно иного мнения. Выглядел он как самый обыкновенный немецкий престарелый: разило от формы ужасом, седина и небольшая лысина на голове, смешиваясь в этом образе с бесчисленными морщинами и странными пятнами по всему лицу, создавали у Гертруды определённое впечатление, явно её не привлекающее. Гертруда его сторонилась и не переносила запах старости. В этом нет ничего удивительного — к тому времени двадцать три года ещё считались временем молодости, которую Гертруда должна была проводить, очевидно, не здесь, не в штандарте СС.       По правде говоря, не она и выбирала это. На четвёртом курсе института забрали практически всех её знакомых и друзей, даже тех, кто не особо нужен на войне. Вот только Третий Рейх считал иначе. Оказавшись за рабочим местом юрисконсульта, она поняла, что заблуждалась в этом плане. Менее чем через два месяца на этом «месте работы» Гертруда по праву считала лишь долей своего обучения и не более, хотя уже стала медленно, но верно свыкаться со всеми сослуживцами. Конечно, нелегко быть самой молодой в кругу тех, кому за сорок.       Гертруда всегда старалась исполнять приказы Штандартенфюрера вовремя. Иногда она задерживалась на работе с кипящей головой до позднего вечера, практически засыпая на рабочем столе под тяжестью многочисленных бумаг. Уверяла себя, что начальник предоставит превосходнейшую характеристику её институту по окончании войны. Обыденная неразбериха в виде нескончаемых бумажных переплетов настолько к ней приросла, что она в последнее время просыпалась на работу в непривычно хорошем настроении.       Но сегодня, в пятничный вечер, был один из тех дней, когда Гертруда чувствовала себя как выжатый лимон из-за взваленных на неё дополнительных дел и нерешённых задач. Последнее, что ей оставалось сделать, — доковылять до кабинета Штандартенфюрера с предоставленным отчётом и отправиться на долгожданные два дня отдыха. Коридоры пустели, потому Гертруда шла расслабленной, даже позволила себе чуть-чуть сгорбить спину, но после отчитать себя. Кабинет Штандартенфюрера уже был у её носа, осталось лишь постучать и устремиться в объятия скорого отдыха.       — Штандартенфюрер Фегелейн? — постучалась та, а в ответ лишь получила безмолвие, вперемешку с лаем псин на дворовой площадке.       Подобное ранее бывало, и Гертруда просто медленно приоткрыла двери, намереваясь оставить стопку отчётов на столе своего начальника. Фегелейн зачастую отсутствовал в кабинете, и сейчас это вовсе не было чем-то новым. Разве что блондинистая макушка головы, основательно отличавшаяся от смолистых волос Фегелейна, вынудила Гертруду окаменеть на пару мгновений с бумагами в руках.       — А кто интересуется? — спросил «некто», сидевший к ней спиной с сигарой в руке. Его голос был сухим, низким и неоправданно строгим.       — Гертруда Румменингге, юрисконсульт десятого штандарта СС Кайзерслаутерна.       Она говорила спокойно, можно сказать, увереннее, чем когда-либо, но с неясным трепетом внутри и волнением. Незнакомец неспешно повернулся к ней на массивном кожаном кресле, по-прежнему держа в руках практически докуренную крепкую сигару. Недешёвая была, Гертруда приметила это мгновенно и лишь смотрела непонимающе. Приглушённый свет не позволял ей разглядеть его лицо, однако медали и погоны блеснули при первой же возможности.       Гертруде стало не по себе.       Перед ней не обычный начальник штандарта, не обыкновенный офицер, а сам Рейхсфюрер СС — Эрвин Смит. Сердце затрепыхалось сильнее — вот-вот наружу выскочит от нервов и побежит из кабинета, что аж пятки засверкают. Видела она его лишь в новостных газетах, на стендах почёта рядом с Фюрером, пожимавшими друг другу руки. Высокий, грациозный и остролицый ариец с блондинистым цветом волос. Даже ведь голос этот отнюдь не узнала, уплыл из памяти Гертруды и подавно — неинтересно ей было слушать его военную трепь. Вымоталась от неё.       — Я пришла… с-сдать Штандартенфюреру отчёт за последнюю неделю мая. — Голос самую малость вздрогнул, а Гертруде показалось, что Смит смотрел на неё аж насквозь: янтарный свет с улицы едва попадал в кабинет, освещая только половину лица Рейхсфюрера. Испепелял своими небесными глазами настолько пристально и нахально, что вот-вот терпимость Гертруды впервые за долгое время иссякнет, образовав лишь неутолимое желание с оскалом на лице буркнуть что-то в ответ.       Но молчала. Понимала, что недозволительно.       — А, Фегелейн, — пепел от сигары Эрвина посыпался на пол, и тот, словно вспомнив что-то важное, посмотрел в дальний беспросветный уголок кабинета. На секунду Гертруда учуяла в комнате запах крови. — Его сейчас здесь нет, и вряд ли он явится в ближайший час.       — Хорошо, — коротко кивнула она и положила документы на стол прямо перед носом Рейхсфюрера, ненароком встречаясь с его взглядом. — Тогда передайте ему, как он явится на своё рабочее место, Рейхсфюрер Смит. Хороших вам выходных.       Опять насквозь. Дико, страшно до безумия и дрожи в коленях. Нечеловеческий взгляд пронзал её с головы до ног. Гертруда вот-вот ступит за порог этого кабинета и выдохнет полной грудью, избавившись от всей нервотрёпки и странной тяжести внутри.       — Фройляйн, вы можете отчитаться мне, — Смит расположился в кресле удобнее, издав неприятный звук кожаного трения. — В конце концов, я и ваш начальник тоже.       Пальцы рук невольно сжались в кулак, а ногти неприятно впились в тонкую кожу. На коже Гертруды оставались маленькие вмятины, но она практически не ощущала их. Гертруда нервно сглотнула, улыбалась, как ни в чём не бывало, и стояла перед Эрвином, вновь встречаясь со своей работой. В упор смотрела на буквы и цифры, а всё плыло перед глазами дико — от непомерного волнения. Гертруда прикрыла своё лицо отчётом по расходам за месяц и тараторила так, что язык заплетался.       — Нет, фройляйн, — резко оборвал Смит, указав на стул, располагавшийся рядом с его массивным креслом. — Садитесь рядом.       Рейхсфюрер поднялся с кресла, передвинул чёртов стул поближе к себе, и у Гертруды земля из-под ног испарилась из-за его вида. Высокий, статный и непривычно массивный. Да так, что она оглядывала его, словно перед ней самой снизошла Вавилонская башня. Единственное расхождение в том, что небес ей достигать отнюдь не хотелось — только в Преисподнюю.       — Как вам будет угодно, Рейхсфюрер, — она коротко кивнула, замечая близость стула к его креслу.       Близко. Слишком. Но разбрасываться ни к чему негодными аргументами было абсолютно бесполезным занятием. Гертруда опять уловила запах сигары, садясь напротив Эрвина с поджатыми коленями и понуренной головой. Тот достал из портсигара очередную, поджёг её и начал медленно раскуривать, будто пробуя на вкус каждую затяжку. В то же время он алчно, властно оглядывал её напряжённую фигуру.       — Я привык, что люди обычно сидят передо мной, — уточнил Смит, выпуская дым в сторону открытого нараспашку окна.       — Как вам будет угодно, — она вновь согласилась с ним, перелистывая папку с лёгким тремором в руках. — Перейдём к…       Смит сидел перед её взором с широко раздвинутыми ногами, озаряя её своим блядским и безбожно нахальным взглядом. А Гертруда всё никак не могла приступить к тратам по военной форме: цифры плыли и — «О, господи, какие же у него огромные ноги», рейхсмарки плыли в голове, — «Чёрт! Почему… Почему я пялюсь на его бёдра?»       — Фройляйн?       — К форме, военной форме, — мгновенно ответила ему Гертруда, едва заметно улыбнувшись.       Самому Рейхсфюреру.       Сердцебиение, как она предполагала, наконец настроилось на прежний лад. Даже читала без чёртовых запинок, проговаривала без следов волнения, а вот рука Эрвина потянулась к кожаному поясу. Гертруда старалась не смотреть, не отвлекаться на его ехидный взгляд, но внезапный нож в руках Рейхсфюрера вновь загнал её в тупик от неизвестности. Он медленно покрутил его в своих руках, а после дыхание Гертруды намертво исчезло со всех радаров — Эрвин приблизился к её лицу настолько близко, что она чувствовала табачный запах изо рта.       Противно, а тянуло до безумия.       — У вас очень нежная кожа, — утвердил Эрвин, касаясь остриём ножа её щеки. Голос стал немного мягче, а взгляд истомно заинтересованнее.       Гертруда не шевелилась, только рот её непроизвольно функционировал и отчитывался. Хотя всё это, казалось бы, должно было вынудить её встать и ринуться к чёртовой матери от штандарта. На губах её расстилалось его дыхание — никотиново-мерзкое — и едкая ухмылка Смита заставляла всё разворошить и вздрогнуть от холодного пронзительного острия. Он касался больно-нежно, непростительно и до безумия страшно. Гертруда прерывалась, ощутив лёгкое покалывание и струйку, что медленно стекала с её щеки всё ниже к подбородку.       — Продолжайте, фройляйн, — приказал Рейхсфюрер, отбросившись на спинку кресла.              Покрытый свежей кровью нож по-прежнему находился в его руках, как самая настоящая драгоценность. А Гертруда в оцепенении сидела с поджавшимися коленями и растерянно глядела на уже влажную в руках бумагу, на которую успела попасть кровь. Раненый участок потихоньку выл, пульсируя.       — Зачем вы…       Опять удар под рёбрами — страшно до безумия, и сердце по швам трещало. Эрвин резко припал к её лицу, взяв за подбородок.       — Вы очень красивая, фройляйн, — другой рукой Смит заправил выпавшую русую прядь её волос за ухо. — И голос ваш хочется слушать неотрывно, вы знали об этом? Вот только… — с подбородка он спустился до её шеи, слегка сдавливая в области сонной артерии, — я же сказал, чтобы вы не отрывались от своего отчёта. Вы не слушаете даже своего начальника штандарта, не так ли?       — Нет, господин Рейхсфюрер Смит, — она отрицательно покачала головой, всецело заставляя его поверить каждому её слову. — Все поручения я выполняю вовремя. Прошу прощения, если заставила вас сомневаться.       Гертруда неутолимо хотела коснуться своей раненой щеки и вновь полюбопытствовать у Смита, ибо какого чёрта это вообще сейчас было. Но, почему-то, бежать больше не хотелось — только странное желание «сожмите ещё сильнее, Рейхсфюрер». Эрвин, как будто предугадал её мысли, змеёй прокрался в её голову, сжал до затруднённого дыхания и оказался ещё ближе к приоткрытому рту Гертруды. Смотрел с вожделением, его взгляд был полон желания.       — Расслабьтесь, фройляйн.       Грязный, пошлый и влажный поцелуй заставил у Гертруды всё покрыться цветной рябью перед глазами, а каждый удар языков друг о друга непроизвольно вырывал из неё стоны — умоляющие. Смит расслабил хватку на тонкой шее, выстраивая маршрут до её лопатки, и притянул её к себе на кресло, усаживая на массивные колени. Всё произошло быстро: Гертруда уже ощутила его руки на своих бёдрах и ахнула от всевластия над своим телом.       — Е-если… — промолвила она сквозь грязный поцелуй, ощущая, как твёрдый член упирался в её промежность сквозь штаны, — вдруг кто-то зайдёт…       Смит рассмеялся, вновь нахально и истомно. А Гертруда всё не понимала, смотрела на него, сидя на коленях Рейхсфюрера и упираясь руками в его грудную клетку.       — Кто зайдёт? Например, он? — Эрвин кивнул в сторону затемнённого уголка комнаты. И Гертруда вновь учуяла запах крови — не своей, а инородной.       Он ослабил хватку на рёбрах, позволяя Гертруде повернуться и детально осмотреть то, куда же сориентировал Смит. Потребовалось несколько секунд, чтобы распознать лежащее тело, и ещё две, чтобы узнать в нём начальника штандарта.       — Вот видишь, фройляйн, — шептал он, обжигая её ухо и вновь сжимая тонкую шею. — Фегелейн точно нам не помешает.       — В чём же… он провинился?       Смит облизывал место её у сонной артерии, а пуговицы на военной форме разбрасывались по разные стороны. Ударялись по полу точно так же, как сердце Гертруды пропускало через себя очередное касание блядского, горячего и даже острого языка Рейхсфюрера. Кожа горела невыносимым адским пламенем, от одежды осталось лишь одно название.       — Слишком много возникал, — без доли раскаяния ответил Эрвин, заулыбавшись ей. — Сначала я подрезал ему сухожилия на ногах, и он ползал передо мной, как самая настоящая свинья. Хрюкал и умолял о пощаде минут десять, а потом… — Рейхсфюрер вмиг замолк и вновь извлёк свой излюбленный нож, слегка замаранный девичьей кровью, и преподнёс к нетронутой щеке Гертруды. — Потом я начал медленно резать его. Знаешь, фройляйн, почему я наношу маленькие порезы?       Ничего она не знала. Даже не задумывалась, но старалась смотреть на него внимательно, удерживать на контроле и не оглядываться на истерзанный ножом труп начальника штандарта. В конечном итоге Смит оказал пагубное давление и страшный контроль — Гертруда стянула с себя порванные остатки формы, и Смит лицезрел её грудь вместе с подавно вставшими, возбуждёнными розоватыми сосками.       А нормально ли…?       Нормально ли так чувствовать свою влажность на нижнем белье от того, что так страшно и…       Страстно хотелось его?       — Почему же, Рейхсфюрер Смит? — она своевольно двинулась ближе, принуждая его впиться лицом в грудь.       Секундное затишье, от которого стало не по себе. Вопрос, смешивающий жизнь «до» и «после». До покалывающих мурашек.       — Потому что так человек умирает медленно. Истекает кровью.       Смит целовал её грудь, вдыхал аромат вздрагивающей на его коленях Гертруды и словно снова рыскал в её голове, прочитав мысли о сочащейся промежности. Приподнял её и резко припадал к напрочь мокрому белью, отодвинув это чёртово препятствие, томно выдыхая от сдерживающегося возбуждения. Гертруда выгибалась, чувствуя два скользящих пальца, прокладывающих путь от пульсирующего клитора до грешно горячего нутра.       — Тебе это нравится? — Рейхсфюрер испытывал её, ухмылялся прямиком в её изнемогающее лицо. — Нравится, когда тебе тоже грозит опасность, милая?       Пальцы проскользнули внутрь, трахали Гертруду аж до закатанных глаз и едва слышимого, но перекрывающего даже у самого пути дыхания у Смита:       «Режьте меня, Рейхсфюрер. Трахните меня, Рейхсфюрер».       Проскользнул третий, а после и четвёртый. Гертруда кричала, насаживалась на пальцы Эрвина. Прозвучал резкий лязг от ремня со штанов Рейхсфюрера, и Гертруда сжалась внутри, сочилась от предвкушения и нетерпения. Она не знала, с чего бы с её языка слетать таким глупостям про угрожающие жизни порезы на теле.       — Кричи.       Всего одно слово, один приказ, и Эрвин погрузился в Гертруду без промедления. Она стонала на весь кабинет, откидывая голову и распуская собранные русые волосы. Мимолётно бросила взгляд на лежащее разлагающееся тело своего бывшего начальника и смеялась от безумия. Как же ей было страшно. А кричала, блять, от удовольствия.       — Потрясающие, — Смит лицезрел, как её грудь тряслась от каждого погружения, и нежно гладил. — Знаешь, чего им не хватает, милая фройляйн?       — Ч-чего?       Гертруда затаила дыхание (она уже сбилась со счёта, сколько раз за этот чёртов вечер она это делала) и вновь встретилась лицом к лицу с его ножом. Тем самым, которым он изуверски мучил Штандартенфюрера.       Теперь Эрвин коснулся её груди. Медленно резал, образовывая красные следы, стекающие вниз по животу. От одного только вида крови и обмякшего тела Гертруды у Рейхсфюрера вырывался пресыщенный рык, и черти в глазах заплясали со страшной силой. Нечеловеческий взгляд. Гертруде не больно — только хорошо. До слёз на щеках, пощипывающих на повреждённом участке.       — Пожалуйста, ещё, — умоляюще постанывала она, самовольно насаживаясь всё глубже.       — Ещё что?       А Рейхсфюрер все прекрасно понимал, испепелял её своими вопросами и трахал, трахал, трахал. Сильнее. До вскриков по всей территории штандарта. Порезы на груди кровоточили всё сильнее, а Гертруда чувствовала, как с каждой секундой теряла рассудок и силы. Лишалась жизни.       — Р-режьте…       — Грязная фройляйн, — взревел Эрвин и встал с кожаного кресла, поддерживая Гертруду за бёдра. — Взгляни на себя, такая влажная и истекающая собственной кровью. Где ты хочешь ещё?       Смит прижал Гертруду к столу и развернул спиной, швырнув все бесполезные канцелярские принадлежности. Бумаги летели и омывались её кровью.       — Здесь?       Порез в области лопатки, чуть не задел её родимое бежевое пятно. Раздался крик от резкой боли, и Гертруда теперь чувствовала всё, вцепившись в деревянный стол.       — Или здесь?       Чуть глубже Смит изрезал её у бедра, далее у ножек рядом с промежностью. Гертруда истекала кровью, а колени дрожали от переизбытка…       Страха?.. Возбуждения?       — Потрясающе выглядишь, фройляйн, — утвердил Смит, глядя на картину в виде её зверски влажного клитора, свежими порезами и кровью, что смешивалась выделениями.       Последняя сигара оказалась в его руке и Эрвин закурил, даже не стряхивая пепел. Всё внимание уделено практически падающей на пол Гертруде, но та отчаянно держалась за угол стола. Комната пропиталась металлическим запахом.       — Ты попадёшь в Ад за свои грязные желания, — другой рукой Смит провёл линию по её позвоночнику до шеи и вновь сдавил, прислоняясь ближе к самому уху. — И если Ад существует, то передай всем, что они меня ещё увидят.       Гертруда схватилась за своё горло, всхлипывала и пыталась вымолвить хоть что-нибудь. Кровь сочилась с её шеи с бешеной скоростью, потому что Эрвин перерезал ей шею и стоял с всё ещё твёрдым, возбуждённым членом. Смотрел на её муки, сладко-умоляющие, желанные и кончил с непосильным рыком. А Гертруда уже намертво пала, присоединяясь к своему начальнику штандарта.       — Спи сладко, милая фройляйн.       Сигара была брошена в открытое окно.