Никогда не нравилось

Цокот каблуков по асфальту раздается тихим эхом в голове. Дождливая осень морозит руки, заставляя мелко подрагивать. Сигаретный дым раздаётся вонью, врезаясь прямо в нос, вынуждая поморщится и отвести взгляд куда-то в сторону. Аз идёт рядом, молчит—сжимая в изящных пальцах сигарету. Пальто—Коричневое, мягкое и, вероятно, дорогое до безумия—обрамляет высокую фигуру, бьясь о ноги. Яори вздрагивает, ощущая как ладони морозит—запускает их в карманы куртки, жмуря глаза и безуспешно пытаясь согреться. Дождь моросит и разбивается каплями о потемневший асфальт, чужие плечи и чернушные кудри, отдаваясь дрожью. Глаза поднимаются с мокрого асфальта и собственных ног наверх, оглядывая то, где они идут—здание. Большое, красивое, с крестами на макушке крыши—похоже, какой-то собор. Взгляд переходит на топлы прохожих—среди них никто особо интересным не был, Яо не вглядывался—от чего лица быстро смазывались в непонятные тени и кашу, торопливой походкой уходя куда-то за пределы видимости. Чёрные кудри хватают резкой хваткой—Болючей, крепкой и противной, а после тянет голову вверх, заставляя Яори недовольно зашипеть—Глаза жмурятся, а рука в волосах отзывается болью в корнях и коже. Над лицом склоняется Аз—он не нахмурен, но выглядит как то очень зло, смотря темнотой карих глаз, кажется—в душу. —что я говорил?- тон говорит за себя—мужчина зол до невозможного. Ответ всплывает в голове быстрой фразой:

"Не смотри ни на кого на улице".

Яори молчит, жмурясь, когда кудри сжимают лишь сильнее, а пальцы впиваются в кожу на голове. —что. Я. Говорил, Яори? От Аза воняет сигаретами. От его рук особенно. И Яори, кажется, уже тоже пропах и прогнил этим запахом насквозь. —н-не смотре-е-ть..- дрожь голоса слышна удивительно сильно, Аз лишь хмыкает, убирая руку, кажется, как то брезгливо, и идет дальше.

* * *

Горячая вода печет белёсую кожу. Особенно в местах тонких красных линий. Особенно свежих. Вода, мыльная, горячая до пара, и, кажется, слегка красноватая—печет и заставляет тихо шипеть, порезы щиплят и пульсируют болью, вынуждая ежиться. Глаза смотрят на синяки и гематомы на собственных рёбрах и запястьях, что вырисовываются в комические картины акварелью—космос глубокий, красно-фиолетовый и до безумия болючий—лишь только воспоминание о их появлении заставляет задрожать, тихо хныкая. Аз обещал скоро прийти. Аза нет. Пальцы сами собой хватаются за лезвие, всё это время лежащее на бортике ванной. И эти же пальцы сами проводят им по руке. Яори никогда не любил это. Он не любил боль. А Аз, видимо, его боль обожал—то и дело оставляя синяки и заставляя изрезать всё тело. Стоит только порезу оказаться на руке, как Яори чуть-ли не визжит—вода обжигает, окрашиваясь в багряный цвет чуть сильнее. Поджимая губы, он оставляет ещё один—это нравится Азу, значит выбора у него нет. А нравится ли ему вообще? А нравилось ли хоть когда-то? Яори помнит боль. Помнит довольного, возбуждённого до невозможного Аза. Помнит свои исцарапанные плечи и сорванное от рыданий горло. Помнит, как ему оставили синяки. Помнит плеть в руках Аза. Но не помнит своего удовольствия. И так из раза в раз. Синяк не успевает пропасть—Аз оставляет новый, там же и сильнее, порез не успевает зажить—приходиться оставить новый, там же, и глубже. Из раза в раз рыдая от того, что всё тело печет. И так всегда. Порезы и синяки превращаются в цепь ввиде знака бесконечности, повторяясь по кругу мириадами раз, и никогда не доставляя удовольствия. У Яори искусаны губы—даже не им самим, в попытках сдержать жалобные хрипы, а Азом—целовал он тоже до безумия больно, и до безумия остро. Иногда казалось, что губы он мажет не помадой, а перцем. А что ещё Яори помнит? Помнит перед собой кучку белого порошка. Помнит, как Аз сделал из него несколько тонких линий, и помнит свой страх—какой-то до животного сильный. Помнит уговоры Аза и бутылку водки в его руках. а ещё помнит как его схватили за волосы, насильно тыча в белесые дорожки. Он только сейчас замечает, что вода уже остыла, а по спине идут мурашки. Взгляд обегает помещение, давящее на мозг белым кафелем, неосознанно сжимая острие в пальцах лишь сильнее. Яори это никогда не нравилось, но он проводит лезвием по запястью там, где не надо, там—где Аз всегда говорил не резать, особенно, не резать глубоко. Но Яори режет. Пара секунд, и в теле появляется приятная до удивительного слабость.

Яори это никогда не нравилось.

”Я дарю тебе букеты алых слёз из моего запястья, Я держу в руках ответы на вопрос о том, что значит счастье. . .„