Everything is right

С Сириусом что-то не так. Первый раз эта мысль посещает его в тринадцать. Экзамены в конце второго года кончились, и мир пахнет сухой травой, дикими цветами и слегка чем-то гниющим в Черном Озере, возле которого они все сидят после буквальной пытки, коей был экзамен по трансфигурации. Светит солнце, дует легкий ветерок, и Сириус никогда не испытывал такого облегчения и тревоги — облегчения из-за того, что уроки наконец закончились, а тревоги из-за стремительно приближающейся перспективы провести еще одно лето во мраке дома на площади Гриммо. Они вчетвером отдыхают возле столетнего дуба. Джеймс лежит на спине, скрестив ноги в лодыжках и вытянув одну руку вверх, подкидывает и ловит снитч, который родители подарили ему на день рождения. Питер сидит возле него по-турецки, ужасно сгорбившись, на коленях у него покоится журнал про квиддич, но это так, напоказ. Ремус сидит на траве под солнцем, оперевшись на локти и вытянув длинные ноги, подставляет лицо ярким лучам, прикрыв глаза. Сириус прислонился к стволу, грубая кора упирается ему в спину, пока он на автомате перетасовывает колоду взрывающихся карт. Он пытался выучить этот трюк, когда ты переворачиваешь карты так, что две из них слипаются и быстро взрываются друг за другом на манер цепной реакции, но у него получилось так лишь однажды, и то, это было больше похоже на случайность, а не на отработанный навык. Как раз в этот момент мимо них проходит стая девчонок с мантиями, перекинутыми через руки, они шепчутся и смеются, искоса поглядывая на парней. Сириус отрывает взгляд от своих рук и слегка фыркает, наблюдая за ними с огромной долей скептицизма — нет необходимости проходить так близко к ним, тропинка к озеру гораздо дальше, и Сириус уверен, что они уже дважды ходили мимо них. Его это раздражает, и он ничего не понимает — если им есть, что сказать, пусть так и сделают, либо пускай свалят из поля зрения. А потом Джеймс, наверное, в первый раз за все время, что снитч был у него, промахивается и роняет его, но вместо того, чтобы попробовать еще, он приподнимается на локте, чтобы посмотреть на девочек. А потом Питер отрывается от журнала и тоже смотрит на них. Даже Ремус приоткрывает один глаз, щурясь на солнце. И в этом не было бы ничего такого, если бы они при этом не выглядели как полнейшие придурки. Девочки замечают их взгляды и снова хихикают, ускоряясь и качая головами. Сириус фыркает еще сильнее. Потому что Джеймс мечтательно посвистывает, снова ложась на землю, а лицо Питера приобретает действительно смущенный красный оттенок, и даже на обычно непроницаемом лице Ремуса расцветает медленная улыбка. Сириус этого не понимает, ему еще не хватает слов, чтобы описать происходящее, но где-то в глубине души он знает — с ним что-то не так. И дальше все продолжается в том же духе. Джеймс становится абсолютно одержимым Лили Эванс. И Сириус даже в какой-то степени понимает его: эта девчонка — что-то с чем-то, с ее высоким хвостом и сверкающими глазами, а ее летучемышиный сглаз заслуживает отдельного места в учебниках по истории. Сириус думает, что Лили Эванс крутая и веселая, даже если она не пытается казаться такой. Весь третий курс Питер не затыкается о Кассандре Яксли. И Сириус даже в какой-то степени понимает его: Яксли — отличная загонщица, хоть и слизеринка, а когда Сириус увидел, как она юркнула в секретный проход, о котором, как ему тогда казалось, знали только они, он даже мысленно докинул ей пару баллов. Сириус думает, что она выдающаяся спортсменка и чертовски умная. Ремус более скрытный, чем Джеймс и Питер, но очевидно, что ему нравится Эммелин Вэнс. И Сириус даже в какой-то степени понимает его: она тихая, любит книги, совсем как Ремус, а одним особенно ветреным ноябрьским утром по пути к теплицам она выронила сумку, и по грязной траве рассыпалась целая куча рисунков с разнообразными магическими чудищами, таких до невозможности красивых. Сириус думает, что она талантливая художница и невероятно добрая. Но он знает, что, что бы он ни чувствовал по отношению к этим девушкам, любым девушкам, и рядом не стояло с чувствами других парней. С Сириусом что-то не так. Он не нервничает, когда находится рядом с противоположным полом, вообще ни капельки, и не понимает, почему другие парни так страдают от этого. У Сириуса не возникает проблем, когда он разговаривает с ними, тусуется, узнает их получше. Ладно, Питер всегда был немного застенчивым, а Ремус даже в лучшие дни ведет себя как одинокий отшельник. Но Джеймс, обычно такой же общительный и уверенный, как Сириус, и даже он начинает заикаться и выставлять себя дураком каждый раз, когда девчонка со старшего курса обращает на него внимание. Сириус не глупый. Он знает, почему они так ведут себя. Он просто не понимает, почему он не реагирует так же. Если ты живешь в комнате с тремя другими парнями, то там определенно будут всякие разговорчики. Сплетни, кто кого позвал на свидание, шутки о поцелуях, передавание друг другу осторожно запрятанных журналов. Сириус слушает все это с отстраненным восторгом и токсичной, жгучей завистью. Он оглаживает руками сочные двигающиеся картинки извивающихся ведьм и чувствует некую неловкость, присущую всем, но на этом все. Первый раз, когда он кого-то целует, он даже не выступает инициатором. Это рождественские каникулы на четвертом курсе, первый раз, когда ему разрешают остаться в Хогвартсе и не ехать домой, и Мэри Макдональд затаскивает его под удобно расположенную омелу. Ее губы на его ощущаются жесткими и странными, и Сириус слишком удивлен, чтобы сделать хоть что-нибудь, да и ни у кого из них не было опыта в таких вещах, чтобы знать, что делать. Они отстраняются друг от друга спустя несколько до ужаса неловких секунд, смотрят друг на друга и добродушно смеются. Но хоть замок и был почти пуст, по нему быстро расползаются довольно неточные слухи — к тому времени, как Сириус узнает о них, оказывается, что он, с кроваво-красной розой в зубах, запрокинул Мэри назад и засосал ее до потери пульса и появления звездочек в глазах. Сириуса слегка бесит вся эта шумиха, особенно, очевидно придуманные детали, которые не имеют никакого смысла (как бы он целовал ее, если у него во рту была роза с шипами?), но в основном он испытывает облегчение из-за того, что ему удалось достичь какого-то конечного пункта, который доказал всем, кому есть до этого дело, что он абсолютно нормальный. Кажется, Мэри тоже нравятся эти слухи, и спустя пару веселых месяцев она драматично «бросает» его посреди Большого Зала. Сириус находит это абсолютно уморительным, когда они в тот же день победно стукаются кулаками в коридоре возле кабинета по чарам, а вся школа радуется новой сплетне. Оказывается, тот факт, что Сириус не нервничает в присутствии девочек вкупе с этими раздутыми «отношениями», которые у него якобы были, создали вокруг него репутацию, которую он бы сам себе не придумал, даже если бы попытался. Сириус теперь Казанова Гриффиндора, и даже Питер, прекрасно знающий, что все это было лишь пранком, обращается к нему за любовными советами. Как будто Сириус какой-то гуру секса среди четверокурсников. Первую половину пятого курса ему даже нравится это внимание, но потом он замечает ощутимые минусы всего этого мероприятия. Потому что теперь внимание подкрепляется действиями, и он не совсем знает, как с этим справляться. Девушки начинают звать его на свидания в Хогсмид, они приглашают его заниматься вместе с ними, а потом выясняется, что учебой там даже и не пахло, они пытаются загнать его в угол и просто поцеловать, что, как им, наверное, кажется, является верхом романтики. Сириус довольно быстро узнает, что не все из них хорошо справляются с тем, что их отвергают, оно и понятно, и Сириус даже сочувствует им. Но он чувствует себя странно, будто он в ловушке, как будто он не может соответствовать тому, что от него ждут. Он почти что чувствует себя преданным, когда его друзья, которых он знает уже много лет, путают его привязанность с чем-то совершенно другим. И когда Марлен, их Марлен, Мисс Шалость Марлен пытается поцеловать его в каком-то библиотечном закутке, где они должны были готовиться к СОВам по травологии, Сириус действительно знает, что с ним что-то определенно не так. Потому что, объективно, Марлен милая, добрая, умная, у нее отменное чувство юмора, которое Сириусу втайне нравится даже больше, чем чувство юмора Джеймса. И Сириус не чувствует абсолютно ничего, кроме горького разочарования. После того случая Джеймс вылавливает его перед тренировкой по квиддичу, и лицо у него такое же решительное, как каждый раз, когда Нюниус делает что-нибудь особенно раздражающее. — Значит, — говорит Джеймс, пялясь на Сириуса. — Марлен? Сириус вздыхает и прислоняет метлу к навесу, поворачиваясь к Джеймсу. — Что? — спрашивает он, потому что Джеймсу явно есть что сказать, и Сириус чертовски устал от всей этой драмы. Он ждет какой-нибудь перепалки, но выражение лица Джеймса становится мягким, и Сириус скорее лучше бы справился с ссорой, которая могла бы у них быть, чем с этим. — Что происходит? — Ничего, — говорит Сириус. — Слушай, мы просто друзья. Она замечательная, но не мой типаж. Джеймс невнятно взмахивает руками. — Ну, конечно, — фыркает он. — Что насчет Уэйн? Сириус закатывает глаза. — То же самое. — Фоули? Хоуэлл? Тёрпин? — перечисляет Джеймс, загибая пальцы. Он вздыхает, глядя на мрачного Сириуса, и наклоняет голову. — Ни одна из них? Сириус хотел бы сказать, что это никак не касается Джеймса, но он знает, что это не так, ровно как все, что задумывает Джеймс, касается Сириуса, всегда. И не то чтобы он не хочет довериться своему лучшему другу, просто, как он может это сделать, если сам даже не может подобрать слов? — Слушай, — резко говорит Сириус. — Мне просто неинтересно, окей? Вы только и говорите, что о девочках-девочках-девочках, и мне уже надоела вся эта херня. Получается гораздо агрессивнее, чем он рассчитывал, но да, ладно, Сириус злится. В основном, на себя, еще на девочек, которые атакуют его на каждом углу, и, может быть, чуть-чуть на Джеймса, Питера и Ремуса, которые внезапно решили, что розовый пуддинг у Мадам Паддифут гораздо веселее, чем забрасывать подземелья слизеринцев навозными бомбами. — Ладно, — с легкостью говорит Джеймс и улыбается, поднимая руки в знак капитуляции. — Я понял. Сириус не знает, как это вообще возможно, потому что большую часть дней он и сам не понимает, но по какой-то причине Джеймсу, в отличие от него, все ясно. Ситуация медленно сглаживается, может, из-за приближающихся СОВ, а может потому, что Джеймс каждый раз влезает, когда кто-то слишком активно начинает донимать Сириуса. Сириус знает, что люди продолжают говорить и по замку ползут слухи, что он до безумия влюблен в кое-кого — каждый раз, когда Сириус слышит что-то такое, это, конечно же, разные люди. И он знает, что иногда люди спрашивают про него у Джеймса. — О, знаете, — всегда говорит Джеймс, беззаботно смеясь. — Это же Сириус. Ему неинтересно. И сначала Сириус чувствует себя оскорбленным, даже задетым таким будничным раскрытием информации, которая, как он считал, была личной. А потом он замечает, что люди, кажется, принимают этот факт, хоть и несколько неохотно. Он боялся, что, если люди узнают, то это станет своего рода проблемой, но на самом деле, не происходит ничего. Девочки все еще время от времени бегают за ним, но теперь держатся на приличном расстоянии, а парням так и вовсе наплевать. По факту, это добавляет его все еще живой репутации сердцееда новой, загадочной грани. — Он настоящий джентльмен, — в благоговении шепчут они. — Он тайно помолвлен, — восторженно сплетничают они. — Он ждет ту самую, — мечтательно вздыхают они. И Сириуса это устраивает, вот правда. Иногда он даже думает, будто согласен, что он просто-напросто «поздний цветок», и однажды в его жизни появится идеальная девушка и собьет его с ног. С ног его сбило, в буквальном смысле, в начале шестого курса. Но это была не какая-то новая девушка, которую он, по какой-то причине, не видел предыдущие пять лет. Это вообще не девушка, на самом деле, далеко не она, это кто-то, кого Сириус хорошо узнал за все эти годы. Из всех возможных вариантов это оказался Ремус. Старый добрый Ремус. Его лучший друг Ремус. Это первый урок по защите от темных искусств, и профессор Гамильтон начинает новый год с повторения материала в тренировочной комнате. Сириус смотрит на Джеймса, подняв палочку, и они опасно улыбаются друг другу, молча предвкушая грандиозную дуэль. Но прежде чем Сириус успевает наколдовать заклятие, сковывающее ноги, которое он отточил до идеала в прошлом семестре, в него со всей силы врезается тело, он валится с ног, больно ударяясь о деревянный пол. — Прости! — кричит Питер. — Я знал, что на моей палочке трещина! Мне жаль! Сириус громко стонет. — Хвост, я убью тебя! — Извини, — вновь пищит Питер. А потом возле уха Сириуса раздается тихий смех, мягкие кудри щекочут нос, а нежное дыхание проходится по его челюсти. — Это я виноват, на самом деле, — бормочет Ремус. — Думаю, это из-за меня. Я случайно сел в поезде на его палочку. Они представляют собой узел из конечностей, локоть Ремуса больно упирается Сириусу в ребро, а его копчик чертовски болит. Но все, о чем может думать Сириус, — смеющиеся карие глаза, ловящие его удивленный взгляд, и то, каким же правильным ощущается грудь Ремуса, прижатая к его, и как Сириус, на самом деле, был бы не прочь узнать, ощущаются ли губы Ремуса такими же жесткими и обветренными, какими выглядят. Момент нарушен театрально вздыхающим Джеймсом, который стягивает Ремуса с Сириуса, а потом Ремус наклоняется над ним и протягивает руку с кривой улыбкой, которая в равной степени выглядит раздраженной и самокритичной. Сириус хватается за руку спустя секунду сомнений, и чувствует необъяснимое головокружение, когда Ремус, несмотря на свою худобу, без особых усилий поднимает его. — Порядок? — спрашивает он и слегка хмурится, разглядывая Сириуса с обеспокоенным выражением лица. — Тебе не больно? «Больно», — хочется сказать Сириусу. Потому что внезапно он чувствует себя оголенным, раскрытым, уязвленным в том смысле, в каком никогда не чувствовал. Он вообще ничего не понимает — он знает Ремуса много лет, спит с ним в одной комнате, иногда даже в одной кровати, на протяжении, как ему кажется, вечности, он видел его голым и одетым, больным и здоровым, грустным и счастливым… И никогда раньше не испытывал чего-то подобного. Да даже вот сегодняшним утром в общей гостиной перед завтраком он залез Ремусу на колени, и не думал об этом дважды. Без всяких стеснений заснул у него на плече во время поездки в Хогвартс. Он обнимал Ремуса, взъерошивал его волосы, сжимал его плечо уже миллион раз. — Да, порядок, — отвлеченно бубнит Сириус, и после еще одного скептического взгляда Ремус пожимает плечами и вновь занимает дуэльную позицию. А дальше наступают самые мучительные месяцы в жизни Сириуса, даже хуже той безумной зимы, когда все девочки старше четырнадцати открыли Охоту На Сириуса Блэка. Потому что, на самом деле, ничего не изменилось, но вместе с тем, все ощущается совсем по-другому. Сириус замечает, что он не-так-уж-и-незаметно пялится на Ремуса — пока тот ест тосты на завтрак, пока спит перед камином в общей гостиной Гриффиндора, пока меряет шагами Визжащую Хижину перед полной луной, пока читает перед сном, чистит зубы или нарезает бадьян на зельях. С Сириусом что-то не так. Это не нормально. Он не должен чувствовать эти парящие ощущения в животе каждый раз, когда Ремус случайно касается его плеча. Он не должен с нетерпением ждать следующего полнолуния, когда у него появится идеальное оправдание, чтобы дотронуться до Ремуса, прикрываясь беспокойством о том, не ранен ли он. Он не должен выполнять безумные, даже по его стандартам, трюки на метле во время матча по квиддичу, чтобы Гриффиндор победил, а Ремус потом притянул его в радостное объятие, чтобы поздравить. — Значит, — как-то ночью говорит Джеймс, залезая в кровать Сириуса после отбоя, когда все уже спят. — Ремус? И, конечно же, он заметил. Несмотря на всю свою глупость и придурковатость, Джеймс всегда был самым наблюдательным из них. Сириус не видит причин отрицать. Не перед Джеймсом. — Да… — говорит он и поворачивается на бок, зеркально отражая позу Джеймса, чтобы посмотреть ему в глаза. — Какого хуя, да? Джеймс задумчиво смотрит на него, слегка пожевывая губу. — Знаешь, у меня было предчувствие, что все так и окажется, — по-доброму говорит он. Может, Сириус и правда недалекий, потому что, пока Джеймс не сказал этого вслух, ему даже в голову не приходило, что он может быть геем. Типа, да, конечно, может, у него и развился нездоровый интерес к лучшему другу. И ладно, он знал, что его никогда не влекло к девушкам так же, как других ребят. Но и к парням его никогда не тянуло. — Правда? — с любопытством спрашивает Сириус. Унижение от осознания того, что он может быть настоящим геем и все, что может из-за этого произойти, несколько омрачается неуверенным облегчением от того, что он находит какое-то объяснение своей ситуации. — Ну, да, а как иначе? — говорит Джеймс и пожимает одним плечом. — Тебе никогда не нравились девочки. И когда я в последний раз проверял, Ремус точно не был одной из них. Достаточно очевидно, не находишь? Когда Джеймс говорит это вот так, то оно и правда кажется очевидным. Но что-то в этом не укладывается в голове Сириуса, как зуд, который слегка почесали, но где-то рядом, не совсем в том месте. — Я не знаю, — шепчет Сириус. — Я никогда… — Все хорошо, ты ведь знаешь? — говорит Джеймс и слегка ерзает. — Это же не что-то плохое, да? Сириус фыркает от смеха. — Это ты меня спрашиваешь? Выражение лица Джеймса становится нехарактерно неловким, и Сириусу думается, что если Джеймс продолжит жевать свою губу, то он точно ее откусит. — Я… — он сглатывает. — Думаю, мне, наверное, тоже… немного. Нравятся… и те, и те, наверное? Сириус удивленно смотрит на него, не ожидая такого поворота событий. — Эм… ладно? — говорит он и пару раз моргает. — Что ты имеешь в виду, «и те, и те»? Джеймс снова пожимает плечами и отводит взгляд на балдахин вокруг кровати, будто он больше не в силах смотреть Сириусу в глаза. — Ну… Девчонки горячие, да. Но… парни тоже? Понимаешь? В другом смысле этого слова, но все же… Сириус определенно не понимает. Он просто не понимает, никогда, если честно, не понимал, что люди имеют в виду, когда говорят «горячий» или «сексуальный». Конечно, он замечает, если человек симпатичный — когда хорошо уложены волосы, или когда лицо сложено так, что на него по-странному приятно смотреть, или когда улыбка широкая и дружелюбная. Но Сириусу кажется, будто он существует на абсолютно другом уровне; будто бы он говорит на другом языке. — А это вообще возможно, чтобы тебе нравились и те, и те? — удивленно спрашивает Сириус. Джеймс округляет глаза и качает головой. — Я не знаю. Походу да? Ну типа, а почему бы и нет, верно? — Верно, — соглашается Сириус, хотя он уже не совсем уверен, о чем именно они сейчас говорят. — Как ты понял? — Просто понял, — со вздохом говорит Джеймс. — Ты разве не чувствуешь этого, когда видишь… Эм, ну не знаю, как Доули растягивается? Типа его задница… Сириусу приходится зажать себе рот двумя руками, чтобы не разбудить своим смехом Питера и Ремуса, и Джеймс обиженно стукает его по ноге. Но когда Сириус перестает веселиться с Джеймса, пускающего слюни на задницу Доули, он снова чувствует себя странно. Он чувствует себя неправильным. — Нет, — признается Сириус. — Мне плевать на задницу Доули. Хотя он замечательный загонщик, на следующей неделе мы просто порвем слизеринцев. И это его попытка съехать с разговора, потому что, Мерлин знает, Сириус был бы не прочь поговорить о чем-нибудь еще. Не потому что его смущает признание Джеймса, а потому что он сам чувствует себя еще хуже — из-за уверенности, с которой Джеймс говорил о себе, из-за легкости, с которой он все про себя понял. Но Джеймс Поттер не цепляется за эту возможность, что необычно — Джеймс Поттер не хочет говорить о квиддиче? Вот дела. — Ладно, тогда не Доули, — снисходительно говорит он. — И кто тогда горячий, по твоему мнению? Лунатик? Сириус дергается. — Нет! — поспешно вскрикивает он. — Или да? Я не знаю, Сохатый… Что это вообще значит? Он правда не знает, что сказать или как отреагировать. Потому что да, его восприятие Ремуса определенно изменилось еще с начала семестра, но он не уверен, что в таком ключе. Сириус думает, что Ремус привлекательный и симпатичный — у него теплый взгляд, а его успокаивающий голос приятно слушать, и у него замечательные волосы и такая улыбка, от которой Сириус чувствует себя счастливее каждый раз, когда видит ее. Но дело-то не только в этом. Сириус не думает, что что-то бы сильно поменялось, если бы у Ремуса были глаза другого цвета, или если бы у него был другой голос, другая прическа или другая улыбка — он мог бы выглядеть совсем по-другому, но все равно остался бы Лунатиком, и это то, что имеет значение. Джеймс хмурится, не понимая его. — Ну… Кого ты представляешь, когда ты… ну, ты понял? Сириус поднимает брови. — Дрочишь, — раздраженно говорит Джеймс, но он никогда не боится озвучить то, что у него на уме. — Никого? — Сириус тоже хмурится, снова чувствуя себя так, словно он делает что-то неправильно. — А ты представляешь человека? Серьезно? Джеймс хлопает глазами, удивленный его ответом, и качает головой. — Ну, типа, да… Иногда не прям конкретного человека, а скорее то, чем мы могли бы заниматься. А ты нет? О чем ты думаешь? — Да ни о чем… — признается Сириус и стонет, падая на подушку. — Сохатый, нам обязательно говорить об этом? Почему тебя так интересуют мои фантазии во время дрочки? — Не интересуют! — шепотом кричит Джеймс и снова ударяет его. — А, забей. Я даже не помню, как мы к этому пришли. — Ты хотел посплетничать о моей любовной жизни, — язвительно напоминает Сириус. — А теперь будь добр, отъебись, а? — Ладно, — бубнит Джеймс и вылезает из его кровати. Перед тем, как уйти, он поворачивается и поправляет перекосившиеся очки. — Но если ты захочешь поговорить, я рядом, окей? Не хочу постоянно вытягивать все из тебя. «Тогда и не вытягивай», — с отчаянием думает Сириус. — Спасибо, — говорит он вместо этого, потому что Джеймс не желает ему зла, он лишь пытается быть хорошим другом. — Это и тебя касается, ладно? Не уверен, что я смогу разделить твой восторг касательно задницы Доули, но я всегда готов послушать. — У Лили все равно лучше, — решительно говорит Джеймс и смеется. — Спокойной ночи. После этого, несмотря на свои прошлые слова, Сириус уделяет Доули особое внимание во время следующей тренировки по квиддичу, как будто под узкой формой спрятано какое-то сакральное знание, которое вот-вот откроется ему. Конечно же, ничего такого не происходит, и Сириус приходит к выводу, что задница у Доули вполне себе обычная. Он обращает больше внимания и на других парней, пытаясь понять, вдруг его предпочтения крылись совершенно в другом месте, вдруг он был слишком слепым, чтобы заметить, что девчонки его не интересовали потому, что они были девчонками, а не потому, что его не интересовал никто в принципе. К сожалению, и это не приносит никаких открытий касательно того, что с ним может быть не так, ему кажется, что дело совсем не в том, какого пола окажется человек. Чувствуя разочарование и злость, Сириус вновь фокусируется на Ремусе, потому что это хотя бы что-то интересное. Страшное, да, непонятное, и Сириус переживает, что заметит еще кто-нибудь кроме Джеймса, но это весело. Сириусу нравится, как он чувствует себя, находясь возле Ремуса, нравится, как подскакивает его желудок, когда они касаются друг друга, как в его груди растекается легкость каждый раз, когда Ремус смеется над одной из его шуток, как все его печали и тревоги испаряются каждый раз, когда они разговаривают. Джеймс перестал наседать на него, вытягивая признания, даже не делает никаких комментариев и не корчит рожи, когда ловит Сириуса на том, что он пялится на Лунатика. И Сириус почти что убеждает себя, что все это было лишь забавным недопониманием — они ведь с Ремусом просто друзья, да? И Ремус действительно очень хороший друг! Он умный и веселый, всегда помогает Сириусу, если ему это нужно, и он тот человек, на которого всегда можно положиться. И правда, они просто лучшие друзья. Но это не все, в глубине души Сириус знает это, даже если не может до конца объяснить. Он знает, что восторг, который он чувствует каждый раз, когда Ремус входит в комнату, отличается от того, что он чувствует, когда в комнату заходит Джеймс. Он знает, что нежность, которую он чувствует, наблюдая за спящим в больничном крыле после полнолуний Ремусом, не сравнится с тем, что он чувствует, когда Джеймс получает травму во время матча по квиддичу и проводит ночь в больничном крыле, накачанный костеростом. Сириус знает, что он любит Джеймса, но он не хочет держать его за руку, трогать его волосы или целовать. А Сириус очень, очень хочет поцеловать Ремуса. Не то чтобы он когда-нибудь сделает это. Первый из их компании, кто рассказывает о том, что у него был секс, — Питер; сразу после рождественских каникул на шестом курсе, и Сириус дает ему звонкую пять и улюлюкает громче всех. Пока Питер не видит, они с Джеймсом обмениваются быстрым веселым взглядом. Потому что Сириус точно знает, что у Джеймса был горячий перепихон в раздевалке по квиддичу с — барабанную дробь, пожалуйста — никем иным, как с Доули-с-обычной-задницей две недели назад после матча с Пуффендуем. Но никто кроме Сириуса не знает, что Джеймсу нравятся и те, и те, и он точно не собирается раскрывать такую информацию. И серьезно, Питер заслужил минуту славы. Остаются он и Лунатик, и пока Сириус подозревает, что у Ремуса явно больше опыта, чем он рассказывает, он более чем уверен, что в ближайшее время ему никакие поздравления не светят. Не то чтобы он особо возражает. Лето после шестого курса — это первый раз, когда Сириусу не надо возвращаться домой к своей семье. Звучит немного запутанно, учитывая, что от него буквально отреклись, но это похоже на свободу больше, чем все остальное. Это самое лучшее лето в жизни Сириуса, и это также первое лето, когда он видит Ремуса вне школы. Тогда-то Сириус впервые замечает, что Ремус не так уж и не интересуется другими людьми, как ему казалось раньше. Может, потому что они не в школе, и нет никаких заданий и экзаменов, к которым надо готовиться; может, Лунатик тоже чувствует себя расслабленнее и свободнее, когда он у Поттеров. Когда Сириус ловит его за беседой с маглом в забегаловке, куда они пошли, чтобы встретиться с Питером, он даже не может начать распутывать этот клубок эмоций, который ползет вверх по его горлу, подобно желчи. Часть из этого, определенно, неприкрытая ревность. Огромное место отходит восторгу, надежде и волнению, потому что этот магл — точно не девушка. Но в основном, это поражение. Потому что Сириус все еще не может точно сказать, что с ним происходит, но он знает, он просто знает, что кто бы Ремусу ни нравился, Сириус никогда не сможет дать ему того, что он хочет. Потому что Ремус не единственный, кто бросает оценивающие взгляды на этого парня, Джеймс тоже под впечатлением, и это значит, что парень определенно горяч. Сириус все еще не знает, что это значит, но он знает, что тот факт, что он не понимает, является четкой причиной, что ничего хорошего из этого не выйдет. С Ремусом Сириус чувствует себя так же, с прошлого года ничего не изменилось. Если уж на то пошло, все только усилилось, и теперь он боится, что вскоре все узнают о его симпатии. И он даже не хочет думать о том, какая катастрофа разверзнется на этом фоне. — Действуй, — советует Джеймс. Это последняя ночь перед началом учебного года, их последнего года, и Ремус уехал домой, чтобы собрать вещи и провести время с семьей перед завтрашним поездом в Хогвартс. Сириус просто смотрит на него. — Он что-нибудь сказал? Джеймс фыркает от смеха и откусывает яблоко, которое он сорвал у себя в саду. — Ты ведь знаешь Лунатика, — говорит он с набитым ртом. — Он не говорит о таких вещах. Сириус закатывает глаза. — Сделай выводы тогда, — бубнит он. — Зачем ты сказал это? — А ты знал, — самодовольно начинает Джеймс, — что Ремус сосался с Бенджи Фенвиком перед экзаменом по прорицаниям в прошлом году? — Правда? — бормочет Сириус. — Откуда ты знаешь? — Видел их, — говорит Джеймс, шевеля бровями. Он выковыривает косточку из яблока и кидает ее Сириусу в лицо. — Это значит, что Ремус тоже по мальчикам и вам надо потрахаться. Сириус слегка закашливается, частично из-за прямолинейности Джеймса, частично из-за того, что Джеймс говорит «по мальчикам» так, как будто это какие-то пустяки, и когда это, блять, вообще произошло? — Ты слышишь, что говоришь? — стонет Сириус. — Это же Лунатик. Наш Лунатик! Мы не можем! — Почему нет? — спрашивает Джеймс, явно не тронутый всеми мучениями Сириуса. — В этом же нет ничего неправильного, и вы уже друзья, так что тебя останавливает? — Да, — язвительно говорит Сириус, — именно это. Мы друзья. Джеймс закатывает глаза, а потом окидывает Сириуса оценивающим взглядом. — Мы друзья, и если бы мы потрахались, я был бы не против. — Какого хуя, Сохатый? — ошарашенно спрашивает Сириус. — Я был бы против! Я был бы очень против! — Это что еще значит? — фыркает Джеймс. — Ладно, забей, я вообще не об этом, хочешь верь, хочешь нет. Я о том, что тебе не нужно так бояться, понимаешь? Я предложил тебе, ты отказался, и мы все еще друзья и ничего не поменялось. Почему у вас с Ремусом должно быть по-другому? Сириус с прищуром смотрит на него. — Ты спросил, просто чтобы доказать мне? Джеймс беспечно пожимает плечами. — Ага, не парься, ты не достаточно рыжий, чтобы нравиться мне. И я доказал тебе. — А что бы ты делал, если бы я сказал да? — спрашивает Сириус и смеется. — А? Что, если бы я сказал «да, Сохатый, давай сделаем это, чувак»? — Эм, — говорит Джеймс и морщит нос. — Ну, наверное, я бы отсосал тебе, но так, неохотно. Сириус в шоке. — Вау, вот это забота, — бормочет он. — Если ты так подкатываешь к Лили, то я вообще удивлен, что тебе все еще есть, чем подкатывать. — Она оттает, — уверенно говорит Джеймс. — В этом году. Я чувствую. — Конечно, дружище, — дразнит Сириус. — Ты говоришь так каждый год. — Но это же последний год, да? — говорит Джеймс с блеском в глазах. — Когда, если не сейчас? И Сириус думает, что он в какой-то степени прав. Когда, если не сейчас? Кажется, будто время утекает сквозь пальцы — скоро они закончат школу, и все будут ждать, пока они соберут яйца в кулаки, повзрослеют и всякое такое. И если Сириус не начнет действовать, то у него уже никогда не будет возможности попробовать. С такими мыслями он начинает седьмой курс. Конечно, если с ним что-то не так, то это от того, что он недостаточно сильно пытался. Конечно, если он попробует еще, то все решится само собой. И, может, тогда ему будет чем хвастаться, и тогда, может быть, Ремус перестанет сосаться в заброшенных коридорах с Бенджи Фенвиком и начнет сосаться с Сириусом. Это первый раз, когда Сириус ходит по Хогвартсу с четким намерением наконец приступить к действию. Его аура загадочного сердцееда заметно поутихла в том году, но люди, кажется, не забыли. Сириус знает, что он симпатичный, он не слепой, но даже он не думал, что все будет так легко. Первый человек, которого он добровольно целует, — милая девушка с Пуффендуя по имени Стейси Хиггенс. Поцелуй немного неловкий, и Сириус не знает, что ему надо делать, хотя Стейси явно ожидает, что он все возьмет в свои руки. Это… Ладно, пойдет. Немного переоцененное, по мнению Сириуса, мероприятие. Явно не плохо, он испытывал вещи и похуже, но и не хорошо. Больше они никогда не целуются. Слегка сбитый с толку поцелуем и невероятно разочарованный в самом себе (потому что, конечно, он просто сделал что-то не так, может, дело в ракурсе?) Сириус решает, что ему нужно еще практики. Он не собирается бросать дело на середине пути, верно? Он все выяснит, даже если это станет последним, что он сделает. Почувствовав прилив решимости, Сириус начинает водить девушек в Хогсмид на свидания, приглашает на Астрономическую башню, чтобы пососаться, флиртует со всем, что движется и имеет сердцебиение. Время поиграть, сучки, Сириус Блэк в деле. Суть в том, что лучше не становится, не совсем. Ему нравится проводить время с этими девчонками (по крайней мере, с большей их частью), некоторые из них действительно интересные личности, но нет ощущения чего-то большего, что бы отличалось от тусовки с друзьями. Это почти похоже на обязанность, когда они в конце свидания ожидающе смотрят на него — Сириусу хочется вздохнуть и спросить: «Ты уверена? День был замечательный, ты правда думаешь, что нам стоит делать это?», но вместо этого он наклоняется для поцелуя и не чувствует абсолютно ничего, делая это. С таким же успехом он мог бы целовать свою руку — странно, мокро и хочется, чтобы это побыстрее закончилось. С каждой новой девушкой, которую он целует, Сириус чувствует, как какая-то его часть медленно увядает. Его почти развалившийся фан-клуб вновь возвращается к жизни. Девочки болеют за него на матчах по квиддичу, подходят к нему в библиотеке, окружают его возле камина в общей гостиной, зовут поужинать за их столом. Честно говоря, Сириусу нравится внимание. Если говорить еще честнее, больше всего ему нравится внимание, которое он из-за этого получает от Ремуса. Ну, это все еще Ремус, так что дальше неодобрительных взглядов, раздраженных вздохов и сухих комментариев дело не заходит. Но Ремус, очевидно, бесится, и Сириус живет ради таких моментов. Без этого он, наверное, уже бы давно забросил свой план, суть которого состояла в том, что он каким-то образом насильно пробудит в себе сексуальные желания. Становится ясно, что все идет не так, как он рассчитывал, и это бесит и злит. Очередное болезненное напоминание, что с ним что-то не так. Но Ремус… Да, кажется, его это слегка беспокоит, и это здорово. Сириус не знает, что это значит, бесит ли его шумиха вокруг Сириуса, которая прерывает его привычную жизнь, или он просто обижается, что Сириус теперь проводит с ними меньше времени. В любом случае, это даже весело, хотя в основном до стыдного приятно. Когда одним морозным январским утром Сириус засасывает Бенджи Фенвика до потери пульса за квиддичным полем, это ощущается до охуения замечательным. Не потому что поцелуй с Бенджи почему-то лучше чем с остальными людьми, с которыми целовался Сириус, вообще нет. Это все потому, что Бенджи очевидно в восторге, и после этого он смотрит на Сириуса печальными глазами каждый раз, когда они оказываются в одной комнате, и, самое важное, потому, что Ремус замечает. — Ах-ах-ах! — довольно шепчет ему на ухо Джеймс во время ужина и тыкает локтем в ребро. — Ты, блять, мой герой, Бродяга. Мерлин, я в любви. Смотри! Шоу вот-вот начнется! И это то еще шоу. Обычно Ремус — очень спокойный человек, добрый и понимающий. Но Сириус знает, что если надавить на него слишком сильно, он может слететь с катушек. В итоге дело заканчивается сгоревшей мантией Бенджи и месяцем отработок для Ремуса. И, по какой-то причине, об этом знает только МакГонагалл, не считая Сириуса, Джеймса и Питера; она, наверное, думает, что Ремус однозначно не мог действовать в одиночку, и считает, что остальные тоже в этом замешаны, даже если их не поймали с поличным. И ладно, Сириус согласен, что он частично виноват в этой драме, но Джеймс и Питер искренне расстроены этой излишней жестокостью. — Будешь должен мне, — бормочет Джеймс, который знает, в чем причина срыва Ремуса. Отработки у них раздельные. Джеймс и Питер помогают Слизнорту подготавливаться к занятиям с младшими курсами, а Ремусу и Сириусу приходится полировать каждый кубок в комнате Трофеев без применения магии. Филч даже изымает их палочки, и несмотря на то, что Сириус чувствует себя без нее голым, он благодарен Филчу, потому что это значительно снижает шансы того, что Ремус убьет его. Потому что Ремус взбешен. — Лунатик, — зовет Сириус. И не получает ответа. Ремус со вчерашнего дня не сказал ему ни слова. — Луна-а-атик, — снова пытается Сириус. Ремус начинает елозить тряпкой по кубку еще сильнее, и Сириусу кажется, будто он слышит, как Ремус скрипит зубами. Ему надо действительно сдать назад, но у Сириуса редко получалось оставить все, как есть. И, серьезно, если Ремус хочет врезать ему, пусть так и сделает, и тогда все будет как прежде. — Мой лунный лучик! Ремус замирает и медленно оборачивается, чтобы посмотреть на Сириуса. Его обычный нежный взгляд сейчас холоден, как лед. — Слушай, мне жаль, — говорит Сириус, и он действительно имеет это в виду, правда, наверное, не так, как этого хотелось бы Ремусу. Сириусу жаль, что Ремус злится на Сириуса из-за того, что он целовался с Бенджи, а не наоборот. Вот это действительно кошмарно. — Понятия не имею, о чем ты, — говорит Ремус, стиснув челюсти. — Я не хотел расстроить тебя, — говорит Сириус. И это бесстыдная ложь. Он хотел расстроить Ремуса, очень сильно. По крайней мере, он хотел, чтобы Ремус больше не тусовался с Бенджи. — Я не знал, что вы с ним… Да, я не знал, что у вас все серьезно. Сириус не знает, чего ждал, но уж точно не того, что Ремус переведет взгляд куда-то поверх плеча Сириуса и рассмеется. Действительно рассмеется. Это не горький смех, не злобный, и уж точно не лишенный юмора. Немного сардонический и самокритичный, если на то пошло. — У нас с ним не серьезно, — говорит он и возвращается к трофею, который сейчас блестит сильнее, чем когда его впервые поставили на полку. А потом небрежно спрашивает: — А у вас? — Даже если и было, я думаю, что этот корабль погорел, — весело отвечает Сириус, чувствуя себя окрыленным. Не было там ничего серьезного! — Прости за это, — говорит Ремус без капли сожаления. Сириус пожимает плечами и осторожно наблюдает за ним через стеклянную дверцу, которую он протирает. — Ай, да не парься. В море полно рыбы, разве я не прав? Ремус фыркает и хмурит брови. — Прав, — сухо говорит он. После этого их конфликт сходит на нет и все возвращается в норму. Только Сириус не очень-то доволен нормой, ему все время кажется, будто в груди сидит тугая пружина, которая вот-вот развернется, и из-за этого он никак не может успокоиться. Сириус, уже как полтора года не хочет, чтобы они были друзьями, и сейчас их время на исходе. Чувствуя прилив смелости и безумия, Сириус меняет тактику и фокусируется на мужской половине Хогвартса. Подкатывать к ней тяжелее, но так даже веселее. Сириусу нравится, как некоторые парни смущаются в его присутствии, его смешит, как легко их завести, он в восторге от того, что в любую секунду их могут застукать. С каждым тайным свиданием, с каждым украденным поцелуем, с каждым нахальным флиртом, скептицизм Сириуса по поводу того, что он, согласно предположению Джеймса, гей, укрепляется. Потому что время, проведенное с парнями, слегка интереснее, чем с девушками, и это только потому, что Сириусу легче представить, как он целует Ремуса, если на самом деле он целуется с представителем мужского пола. Суть в том, что ни одному из его завоеваний не удается всколыхнуть в нем что-то помимо легкого удовольствия от того, что он чувствует себя особенным, и восторга от того, что они занимаются чем-то запретным. Суть в том, что, может, целовать парней и прикольнее по многим причинам, но девушки, по крайней мере, хотя бы не распускают руки. Перед Пасхой Сириус сдается и не останавливает Карадока Дирборна, когда он опускается на колени и начинает возиться с ремнем Сириуса. Потому что Карадок высокий, почти как Ремус, и он весь такой сильный и надежный, когда вжимает Сириуса в стену, и тот чувствует себя в безопасности. По правде говоря, через пару месяцев Сириус закончит школу, а он так и не зашел дальше поцелуев. Может, стоит наконец попробовать и посмотреть, из-за чего весь сыр-бор. Позже, тем же вечером, Сириус сидит на Астрономической башне и курит, в одиночестве. Он позволял себе сигаретку-другую на вечеринках или на каникулах у Джеймса, но сейчас ему кажется, что он мог бы начать курить по-настоящему. Прямо сейчас он чувствует себя невероятно взрослым, до ужаса взволнованным и таким, таким, мать его, безнадежным. На сетчатке глаза отпечаталось полностью опустошенное лицо Карадока, и Сириус даже не знает, кому из них было более неловко — Сириусу, потому что у него не встал, или Карадоку, думающему, что он облажался по полной. Тот факт, что Сириус трусливо сбежал, ситуацию не улучшил. С Сириусом бесспорно что-то не так. Раздается шелест ткани, и в следующую секунду на перила забирается Джеймс, пряча мантию-невидимку в карман. Какое-то время они просто сидят, в затянутом облаками небе висит тонкая полоска луны, Сириус протягивает Джеймсу сигарету. — Ну? — спрашивает Джеймс после затянувшегося молчания. Сириус вздыхает и отправляет окурок в темную бездну, раскинувшуюся перед ними. А потом он рассказывает Джеймсу все, буквально все, с самого начала. Потому что правда в том, что Сириус просто не хочет заниматься сексом. Ему неинтересно. Он понимает, как это все должно быть, в теории, он слышал, в каком восторге были люди, говоря о сексе, он даже вроде как согласен, что это звучит довольно весело. Но Сириус все равно не понимает, почему все верят, что секс — это что-то жизненно необходимое. Он думает, что будет более чем в порядке, если никто больше не будет пытаться дотронуться до него в таком ключе. — Может, они просто не достаточно нравились тебе? — спрашивает Джеймс. Это да, но Сириус уверен, что это не основная причина. — Что насчет Ремуса? — спрашивает Джеймс. — Он же тебе нравится, да? — Да, — соглашается Сириус. — Ты хочешь быть с ним? — Да. Джеймс кивает. — Проводить с ним время? Обнимать? Держать за руку? Целовать? — Да. — Заниматься с ним сексом? Сириус сглатывает, но когда он шепотом отвечает, его голос все равно дрожит. — Нет. Джеймс вздыхает и кладет руку Сириусу на плечо. — Я не стану притворяться, будто понимаю тебя, — честно говорит он. — Но я услышал тебя. Сириус не совсем понимает. Как будто для всех любовь — большой, огромный беспорядок из всего и сразу: из привязанности, нежности, страсти, желания. Для Сириуса существует очень четкая грань где-то между притяжением и тем, что ниже пупка. Лично для Сириуса секс не кажется чем-то необходимым, даже с Ремусом. Он хочет проводить с ним время, хочет быть рядом, хочет просыпаться возле него, заботиться о нем и чувствовать ответную заботу. Потому что Сириус любит Ремуса, но это не значит, что он хочет заниматься с ним сексом. — Ты не думал, что это может быть медицинская проблема? — осторожно спрашивает Джеймс. Конечно, Сириус думал, и не раз. Честно говоря, он до конца не знает, все слишком размыто, но он думает, что дело не в физической составляющей, не совсем. Он не импотент, иногда у него бывают утренние стояки, или член просто встает, но не от чего-то или кого-то определенного. И иногда ему даже нравится мастурбировать. Не сам процесс, но оргазмы — да, они прикольные, физическое удовольствие. После этого вечера Сириус все равно идет к мадам Помфри и рассказывает ей все после того, как получает подтверждение, что ничего из сказанного не выйдет за пределы комнаты. Она проводит всякие тесты, накладывает какие-то заклинания, заставляет выпить какие-то зелья, даже кровь берет. — Вы полностью здоровы, Мистер Блэк, — спокойно говорит она. Взгляд у нее добрый, даже слегка жалостливый. — Ничего у вас нет. Но она ошибается. С Сириусом что-то не так. Позже Сириус всю ночь плачет в плечо Джеймса, словно оплакивает чью-то смерть. И, в какой-то степени, так и есть. Он оплакивает исчезновение последней надежды на то, что это «что-то» можно было вылечить зельями, заклинаниями или диетой. Нельзя. Теперь это его жизнь. Мотивация ходить на свидания с другими людьми тут же испаряется. Потому что Сириус не наловчится, не нагуляет внезапный аппетит, пытаясь, даже не сможет притворяться, что он нормальный. Он помнит свой ужас, когда осознал свою ориентацию, а теперь ему хочется смеяться, потому что, эй, вот бы было здорово, если бы его единственной проблемой было то, что ему нравятся парни, а не девушки? Нахождение возле Ремуса с приятного стало невыносимым. Чувства никуда не ушли, о нет, он все еще очень влюблен. Он больше не справляется с ними. Если раньше Сириус боялся, что он не нравится Ремусу, что Ремусу вообще не нравятся парни, или он не хочет быть чем-то большим, нежели друзьями, то теперь это все излишне. Потому что, даже если бы Сириус ему нравился, если бы он его хотел, Сириус все равно не смог бы быть с ним в том смысле, в каком Ремус рассчитывал. ТРИТОНы уже совсем скоро, и дистанция, которую Сириус устанавливает между собой и остальными, не так заметна — все волнуются, всем страшно, ни у кого нет времени думать о чем-то другом, кроме как об экзаменах. Но Джеймс не был бы Джеймсом, если бы не заметил. — Садись, — командует он, заталкивая Сириуса в их спальню. Сириус слегка спотыкается, цепляясь за небрежно оставленную книгу, которая вполне могла бы быть его, или нет, и он почти собирается обматерить Джеймса, когда видит, что Ремус уже внутри. Он сидит на краю кровати и выглядит таким же удивленным, как и Сириус. — Садись, — снова говорит Джеймс и тащит Сириуса за плечи к кровати Питера, чтобы они с Ремусом смотрели друг на друга. — Говорите. По Сириусу проходит леденящая волна страха, он поворачивается на Джеймса, пытаясь сказать ему своим свирепым взглядом, что этого не произойдет ни при каких обстоятельствах. Джеймс смотрит на него в ответ, и судя по тому, как он расправляет плечи, это не что-то, на что он согласится. — Что происходит? — слабо спрашивает Ремус, и Сириус уверен, что он точно не придумал дрожь в его голосе. Джеймс тыкает пальцем на Ремуса, потом на Сириуса. — Вам надо поговорить, — решительно говорит он. — Меня достало слушать, как вы оба ноете о своих печальных судьбах. Да, вы все правильно услышали! Оба! И мне плевать, что я обещал не говорить никому. Когда Сириус переводит взгляд на Ремуса, его внимательные глаза уже изучают его. Он выглядит как натянутая струна, все тело напряжено, как железный стержень, и обеими руками он цепляется за покрывало. Сириус слышит, как дверь в спальню тихо закрывается за вышедшим Джеймсом, но он не может отвести взгляд. — Знаешь, — медленно говорит Сириус, чувствуя себя оцепеневшим и липким от пота, — понятия не имею о чем он говорит. Сохатый может идти нахуй; его это не касается. — И впервые в жизни Сириус имеет в виду именно это. Он никогда не злился на Джеймса так сильно. Возможно, вообще никогда. — Мы можем просто выйти отсюда и притвориться, что всего этого не было. На секунду ему кажется, что Ремус сейчас согласится с ним, и Сириус испытывает смесь облегчения и горького разочарования. Но потом Ремус слегка горбится, показывая несогласие. Его взгляд все еще направлен на Сириуса. — Не думаю, что я смогу продолжать в том же духе, — спокойно говорит он. Сириус считает, что если он сейчас пошевелит хоть одной мышцей, то взорвется. Вся эта ситуация как будто воплощение его лучших фантазий и худших кошмаров одновременно. — Но если ты хочешь, то можешь идти, — продолжает Ремус. — Я скажу кое-что, а потом можешь идти и дальше трахать всю Магическую Британию. Все в порядке, я не буду злиться. Сириус думает, что если он сейчас откроет рот, то разразится истерическим хохотом. Так вот чем он занимается, по мнению Ремуса? И опять, эти слова невероятно радуют Сириуса, вместе с тем делая его совершенно, блять, несчастным. Он не глупый. Кажется, Ремус был к нему не настолько безразличным, насколько создавал впечатление. Но, в то же время, он думает, что Сириус занимается огромным количеством секса, любым сексом, хочет заниматься сексом… Ну, пиздец… — Я влюблен в тебя, — говорит Ремус спокойным голосом. Сириус отдаленно восхищается тем, что Ремус самый смелый человек в мире. По большей части, Сириус все-таки сходит с ума от внутренней паники. Он знает, что тишина затягивается. Знает, что сейчас, прямо сейчас, ему надо, блять, сказать хоть что-ни… — Ла-а-адно, — тянет Ремус и пару раз моргает. Затем хлопает себя по коленям, будто ставит точку в этом разговоре, и начинает вставать. — Я знаю, что сказал, что не буду злиться. И я правда имею это в виду. Но, мне кажется… Да, что ж, извини, думаю, мне надо немного времени, чтобы… Просто, не парься, ладно, дай мне день-два, и все будет… — О, завались уже, — стонет Сириус, чувствуя внезапный прилив веселья из-за всей ситуации. Как будто ровно в тот момент, как четко выверенные действия Ремуса пошли не по плану, Сириус почувствовал себя в десять раз лучше. Ремус замирает, не сделав и шага в сторону двери. — Извини, — поспешно говорит Сириус. — Это было грубо. Я хотел сказать, что ты идиот… Стой, прости, я не это имел в виду! Ну, да, ты идиот, но это не то, что я пытаюсь сказать… Губы Ремуса растягиваются в плохо скрываемой улыбке, и Сириус нервно фыркает. Ебаная катастрофа. — И что же ты пытаешься сказать, Бродяга? — То, что я тоже люблю тебя, — наконец выдавливает из себя Сириус. — Интересный способ признаться, — отшучивается Ремус, но это больше похоже на автоматический ответ, отточенный годами сухих комментариев всего, что Сириус говорит или делает. Он снова садится на кровать и поднимает взгляд на Сириуса. И потом они молча пялятся друг на друга. — Знаешь, — говорит Ремус спустя какое-то время, звуча при этом одновременно развеселенным и шокированным. — По правде говоря, я никогда не думал, что произойдет после этого. — Лунатик! — вскрикивает Сириус в притворном шоке. — Ты и не продумал все наперед? Этот день настал! Ремус смущенно улыбается. — Нет смысла продумывать то, что никогда не произойдет. Сириус резко взмахивает рукой. — Как видишь, произошло. И это так естественно, то, как они вернулись к своим обычным препираниям. Сириус вспоминает тот летний вечер и признает, что Джеймс был прав — ничего не поменялось. Ничего из того, что действительно имеет значение, не изменилось. Впервые за много лет Сириусу кажется, что все будет в порядке. Чем бы ни закончилась эта неразбериха, все будет хорошо. Он не потеряет из-за этого своего лучшего друга. — Произошло… — бормочет Ремус. Сириус наклоняет голову. — И когда ты собирался рассказать мне? Ремус окидывает его невпечатленным взглядом. — О, никогда, — спокойно говорит он. — Вообще, блять, никогда. — Ты идиот, — говорит Сириус и смеется. — Может, на смертном одре, — сдается Ремус и слегка улыбается. — Я представлял это в мельчайших деталях. Как я бы сделал последний вдох, сказал это и просто умер. Сириус снова смеется, потому что это настолько в духе Лунатика, что аж почти больно. — Вообще-то я вполне могу умереть прямо сейчас, — продолжает Ремус. — Просто… — Он проводит большим пальцем по горлу и смеется. — До свидания. — Очень мудацкий ход, — с ухмылкой говорит Сириус. — Ты не можешь так со мной поступить. Ремус с секунду смотрит на него и закусывает губу. — Думаю, не могу, — мягко говорит он. — А ты когда собирался рассказать мне? Сириус хмурится. — Ну, я думал, ты знал. Думаю, я был не особо незаметным, когда я как бы вынудил тебя поджечь твоего парня. Прости, кстати. Тогда мне было не стыдно, но теперь я вижу, что это был дерьмовый поступок, учитывая тот факт, как сильно мне это понравилось. — Он не был моим парнем, — бормочет Ремус и щурится. — Я думал, ты хотел его? — Бенджи? — спрашивает Сириус презрительно фыркает. — Фу, нет, спасибо. Не мой типаж. — У тебя есть типаж? — сухо спрашивает Ремус и выгибает бровь. Да, ладно, Сириус знает, как это выглядит со стороны. — Конечно, — спокойно отвечает Сириус, хотя его сердце так и норовит выпрыгнуть из груди. — Ты. — Я? — спрашивает Ремус в полном неверии. — Ты, — подтверждает Сириус и пожимает плечами. — Это всегда был только ты. — Но ты… Сириус вздыхает. — Да, но а как еще ты бы меня заметил? Ремус удивленно смотрит на него, слегка приоткрыв рот, и Сириус чувствует острый порыв нежно прикрыть его рот пальцами, что выглядело бы слишком покровительственно. Это даже мило — то, какой Ремус слепой. — Стой, — говорит он и качает головой. — Ты делал это, чтобы заставить меня ревновать? Вообще-то, Сириус делал это по ряду разных причин, и ни одна из них не была хорошей и благородной. Но заставить Ремуса ревновать определенно было одной из важных частей, даже если и на подсознательном уровне. — Ага, — неловко говорит Сириус. — Не самый лучший повод для гордости в моей жизни, признаю. Сработало? Ремус открывает глаза пошире и поджимает губы, выражая явное раздражение. — Сработало? — едко пародирует он. — Конечно, блять, сработало! Ты вообще представляешь, сколько самоконтроля у меня уходило на то, чтобы не придушить каждую чертову девчонку, которая трогала тебя своими ручонками? Все, мать его, время, везде… Иногда и несколько за раз! Опять, Сириус не гордится этим, но чувствует себя очень самодовольным. Он мог годами слушать, как Ремус рассказывает о своей ревности, и даже не устать. — Парни тоже, — добавляет Сириус, прекрасно зная, что подливает масло в огонь. — Этого уже не видел, — бормочет Ремус. — Ну, кроме Бенджи… — Как ты вообще узнал? — с любопытством спрашивает Сириус. — Ты просто наткнулся на нас или…? Ремус хмурит брови и переводит взгляд на дверь. — Джеймс в нужный момент показал мне карту, — говорит он. О, Джеймс. Если бы он не был таким чертовски смелым и самоотверженным, он бы точно оказался на Слизерине, изворотливый засранец. — Он рассказал мне, что ты сосался с Бенджи, — добавляет Сириус. — Я только поэтому и полез к нему. — Ты приревновал? — спрашивает Ремус, как будто это что-то невероятное. Сириус закатывает глаза. — Да, черт возьми! Типа какого хуя? Вот я месяцами боготворю землю, по которой ты ходишь, а потом врывается он и забирает тебя себе? Хера с два! На губах Ремуса расцветает медленная улыбка и он вновь качает головой, застряв где-то между радостью и раздражением. — Собственник, — бормочет он. — Забавно слышать это от тебя. И хорошее настроение Сириуса тут же испаряется, как шарик, который проткнули, медленно сдувается и теряет объем. Потому что Ремус прав, хотя и не прав тоже; здорово, что они прояснили часть с чувствами, но худшее еще впереди. Сириусу приходится напомнить себе, что он, все-таки, гриффиндорец, а не какой-то жалкий слизняк, чтобы наконец перейти к следующей теме. — Не совсем, — тихо говорит он. Улыбка Ремуса меркнет, и он хмурится, улавливая смену настроения. — Я знаю, как это все выглядит, но… Я… я не… — Сириус на секунду прикрывает глаза, делая глубокий вдох. — Вообще-то у меня не было секса ни с кем. Какое-то время Ремус молчит. — Оу, — мягко говорит он. — Это… что ж, это совершенно нормально. Извини, что додумал сам. — А потом он неловко улыбается. — Боюсь, я не такой чистый, как ты. Сириус фыркает, услышав старую шутку, что-то, что теперь действительно смешно, раз его семья отказалась от него, а потом кивает. — Да, я догадался, — говорит он. — Тихий омут и все такое. И внезапно Ремус, кажется, нервничает. Он изучает лицо Сириуса, слегка нахмурившись, и Сириус думает, что если он не перестанет так делать, то к двадцати годам там будут морщины. — Это… это проблема? — спрашивает Ремус. — Что? — Сириус качает головой и снова закатывает глаза. — Нет, конечно, нет. С чего бы? Ремус вздыхает и пожимает плечами. — Ну… может, это было бы, не знаю, романтично? Если бы мы были… первыми друг у друга, — он нервно фыркает от смеха. — Если бы я только знал… Вот и оно… Сириусу бы и не представилось лучшего момента, так что, либо сейчас, либо никогда… — Я не хочу заниматься сексом, — просто говорит он. Сириус действительно не знает, как сказать это по-другому. Ремус немного шокирован данным заявлением и посылает Сириусу раздраженный взгляд. — Я не имел в виду сейчас… Сириус тоскливо улыбается. — Нет, — перебивает он Ремуса. — Я не хочу заниматься сексом. — Оу, — выдавливает Ремус и с секунду просто смотрит в никуда. Сириусу кажется, будто он подавится своим сердцем, если оно не прекратит колотиться так сильно. А потом губы Ремуса изгибаются в манере, которую Сириус знает слишком хорошо. — Я… да, я понял… — Он невнятно взмахивает рукой, показывая на себя. — Не очень… — Эта горькая усмешка разбивает Сириусу сердце. — Я понимаю. — Нет, не понимаешь, — возражает Сириус. Все идет по пизде, да? — Послушай, Лунатик, когда я говорю, что не хочу заниматься сексом, это не значит, что я не хочу заниматься сексом с тобой. Следующие секунды тишины кажутся самыми долгими в жизни Сириуса. Ремус осмеливается поднять на него взгляд, и Сириус почти видит, как в его голове вертятся шестеренки. Он всегда был самым умным из них, он поймет. — Типа, вообще никогда? — спрашивает он. И Сириус ненавидит подобные обобщения. Как он может говорить «никогда»? Он ведь не знает на самом деле, да? Он думал, что его никто никогда не заинтересует, а потом, по какой-то странной причине, случился Ремус. Сириус едва ли сам понимает, что чувствует, как он может сейчас говорить о чем-то таком? Но еще он не хочет давать обещаний, которые, скорее всего, не сможет сдержать. — Я… — Сириус думает. — Уверен где-то на девяносто два процента, что не хочу заниматься сексом. Ни с кем и никогда. — Очень точное число, — на автомате комментирует Ремуса. — Ты использовал какую-то формулу? Сириус отмахивается. — Ты не поймешь, — шутя говорит он. — Слишком продвинутый уровень для твоей жалкой задницы. Я видел твои последние оценки по Арифмантике, и я переживаю из-за твоих ТРИТОНов, Лунатик. — Наших… — со смешком говорит Ремус. — Все еще думаю бросить этот предмет. — За две недели до экзамена? Ремус пропускает его комментарий мимо ушей. — Я… Ладно, да, я понял… — Нет, не понял, думает Сириус, но он не собирается спорить. Честно говоря, он удивлен, что Ремус еще не ушел. — Ты… ты уверен, что тебе вообще нравятся парни? Ты гей или…? Сириус вздыхает, чувствуя себя уставшим, выжатым и таким, блять, потерянным. — Я не знаю, кто я, Лунатик, — говорит он. — Это уж точно не из-за недостатка попыток, поверь мне. Так всегда и было, и… Ладно, слушай, все, что я знаю, так это то, что я люблю тебя. Не то, что у тебя между ног. Просто тебя. Но я знаю, что прошу слишком много, и я не хочу, чтобы ты был несчастным, так что… — Сириус грустно улыбается. — Я повторю свои слова. Мы можем просто выйти отсюда и притвориться, что всего этого не было, и я не буду злиться. До тех пор, пока мы сможем быть друзьями. Ремус серьезно смотрит на него и хмурится. — Я не хочу быть друзьями. Его слова попадают Сириусу куда-то под дых, и ему требуется рваный вздох, чтобы собраться. Соберись. Можешь потом поплакать, наверное. Вмазать Джеймсу, это уж точно. Ебаная катастрофа… — Ладно, — говорит Сириус и ненавидит себя за надрыв в голосе. — Да, хорошо… Еще один месяц, и мы уедем отсюда, и ты больше не увидишь меня… Ремус издает раздраженный звук и кидает в Сириуса подушку. — Нет, идиот. Я не хочу быть просто друзьями. Сириус отталкивает подушку и вздыхает. Оказывается, будет еще сложнее, чем он думал. — Я знаю, но я… Ремус, я не могу изменить того, кто я есть, понимаешь? Я просто не могу… Ремус встает с кровати, и Сириус слегка съеживается. Точно, он уходит. Да, это хорошо, так лучше. Он больше не хочет спорить. Но вместо того, чтобы выйти из комнаты, Ремус сокращает расстояние между кроватями и садится на пол перед Сириусом. Его колени почти касаются лодыжек Сириуса, но он намеренно не двигается ближе. — Я знаю, — мягко говорит Ремус. — Я не прошу тебя меняться, Бродяга. Я вообще ни о чем тебя не прошу. Если ты говоришь, что не хочешь заниматься сексом, то мы не будем. Если однажды ты скажешь, что хочешь, тогда мы поговорим об этом. Просто… не отталкивай меня из-за этого? Сириус потирает лицо и вздыхает. — Ты не понимаешь. Я не думаю, что это изменится за ночь, или через неделю, или через год… Это не «дождись подходящего момента», понимаешь? Ремус кивает. — Да, я понимаю, — говорит он. — Все в порядке. — Это, блять, уничтожит меня, Лунатик. Если сейчас ты говоришь так, а потом уйдешь, когда поймешь, что это действительно значит, — шепчет Сириус. — Так что, не делай так, хорошо? Сейчас я, наверное, справлюсь, но… — Сириус, — перебивает его Ремус. — Я понимаю, что ты сомневаешься, но… — Ремус слегка смеется, смотря на Сириуса теплым взглядом. — Сколько, говоришь, ты знал? — С начала шестого курса, — медленно говорит Сириус. — Ага, — снова смеется Ремус. — Я любил тебя еще до того, как узнал, что такое секс, Бродяга. И, просто для справки, для одиннадцатилетки Джеймс знал слишком много. Одиннадцатилетки? Сириус чувствует, как у него отваливается челюсть, от чего Ремус смеется еще сильнее. — Так долго? Ремус пожимает плечами. — Всегда. — Но как насчет… — Давай не будем лезть туда, ладно? — раздраженно говорит Ремус. — Не то чтобы я думал, будто у меня есть шанс с тобой… И все это кажется Сириусу сюрреалистичным сном. Он уверен, что в любую секунду проснется от Джеймса, орущего «тренировка через полчаса, придурок, подъем!». В любую секунду… — Ремус… — Он не знает, что сказать на это. Что вообще в таких случаях говорят? — Ремус, ты не понимаешь. Со мной что-то не так. Ты не хочешь этого. Ремус закатывает глаза и ударяет Сириуса по ноге, как он это обычно делает, когда Сириус говорит что-то особенно глупое. — Нет, неправда, — уверенно говорит он. — С тобой все в порядке. Сириус замирает. Потому что это, наверное, глупо, но… Он говорил это бессчетное количество раз — себе, Сохатому, мадам Помфри. И они всегда отвечали «ничего у тебя нет». И это практически одно и то же. Но в то же время совсем другое. С тобой все в порядке. Это похоже на то, будто пустое, темное пространство в его груди стягивается от простой фразы. И это сказал не абы кто, это Лунатик, и он сидит тут, у ног Сириуса, слегка улыбается, смотрит на него добрым взглядом, и Сириус думает, что он сейчас взорвется нахуй. — Можно, я… — Сириус сглатывает. — Можно я поцелую тебя? Улыбка Ремуса становится шире. — Ну, не знаю, можешь ли… — Заткнись уже, — стонет Сириус и наклоняется вперед. — Ненавижу тебя. — Люблю тебя, — бормочет ему в губы Ремус, все еще улыбаясь. Сириус целовал многих людей, много раз, в самых разных ситуациях. Но оглядываясь назад, он честно скажет, что его первый поцелуй был с Ремусом, в их спальне семикурсников, Ремус сидел на полу, волосы Сириуса прикрывали их обоих, словно занавес, а их пальцы были переплетены, зависнув в воздухе между ними. Потому что для Сириуса это всегда, всегда был только Ремус.