«His» — he promised

‘один на один с этой комнатой цветных перелин тобой связанных на мне перелин’

Воспоминания пробираются под кожу, ранят, давят, царапают, словно кошки, впиваются в открытые раны. Воспоминания убивают, смешивают ее с грязью на земле. Она видит взгляд, и даже когда лицо скрывается под маской, точно знает, кому он принадлежит. Впивающийся в ее сознание, словно пронзающий нож, его глаза вспыхивают, ударяясь о шоколадно-карие, словно их пронзает молния. Черные зрачки все еще обрамляют серебристо-льдинстые оковы – такие же холодные, как и их обладатель. Язык почти не шевелится, и неуверенное «Малфой» звучит почти не слышно, болезненно блекло. Она через силу сглатывает, пытаясь убрать давящий комок в горле – не выходит. Палочка все еще вытянута вперед дрожащей рукой, но от его силуэта остается лишь пустота. Откуда-то сбоку летит режущее, Гермиона отражает заклятие на автомате, пытаясь проморгаться, чтобы убрать застилающую пелену слез.

***

«Завтрак, толпа зевающих студентов лениво ковыряет ложками в тарелках. С лица Гермионы не сползает улыбка, сколько бы она не пыталась ее скрыть. Малфой ведет себя как обычно уныло: незаметно подливает коньяк в свой утренний кофе под смешок Блейза справа, он много говорит (она почти уверена, матерится в основном), переходя часто на шепот. Но в какой-то момент его шея вытягивается. Он делает вид, что лениво оглядывает зал, но задерживается прямо ней. И подмигивает. Гермиона взгляд в пол опускает, давит смешок под непонимающие вздернутые брови Гарри». «Она приходит в Выручай комнату под утро, точно знает, что он там – и не ошибается, он всегда был там, когда она искала его. Она плачет, сворачиваясь клубком, прижимая ухо к его обнаженной груди – вслушивается в стук. Горячие слезы лениво-медленно ползут по его ребрам, пока Гермиона стискивает зубы, чтобы подавить всхлип, но тот все равно громко срывается с ее рта. Он оставляет девственно-тихие поцелуи на ее лбу, запускает пальцы в ее волосы, массируя голову. И она засыпает. Они знают, что война на пороге. Они знают…». «Они пытаются делать вид, что все точно так, как и должно быть. Гермиона закатывает глаза (только постфактум понимая, откуда в ней эта привычка) на утверждения Гарри, что она отдалилась от них с Роном. Драко продолжает подливать коньяк в утренний кофе и отвечать на все более тревожные вопросы Блейза о его состоянии короткими кивками. Зима сменяет осень. Его белоснежные волосы скользят меж ее пальцев, она проводит ладонью по его предплечью, мягко сжимая, оставляет поцелуй на ключице. Гермиона все никак не спросит его, откуда в его взгляде столько отчаянья. Она боится узнать ответ. Боится разбить что-то настолько хрупкое, что и так валяется на краю скалистого обрыва». «Они всегда дарят друг другу улыбки. Даже если рот сводит от неестественности движений и внутри тянет от глубокой пустоты». «Они не обещают спасти мир друг для друга. Они вообще ничего не обещают. Драко не водит ее в кафе и не устраивает романтические свидания под звездами. Но он смотрит на нее по-другому. Его любовь граничит с жестокостью: грубые поцелуи и искусанные в кровь губы, пальцы, сжимающие ее кожу, оставляют гематомы. Они не строят слащаво-романтическую историю и не кричат о любви, обжимаясь посреди коридоров Хогвартса. Но, просыпаясь в объятиях в друг друга, они чувствуют себя защищенными. Хотя бы на доли секунды. И это максимум, который они могут подарить друг другу. По крайней мере в этой жизни. В этой жизни». «В Выручай комнату доносится тихое переплетение нот, превращающихся в тягуче-нежную мелодию. Их друзья слишком пьяны, чтобы заметить их отсутствие на Рождественском праздновании, и уж тем более слишком пьяны, чтобы сложить ‘один плюс один’. По Выручай комнате разносится тихий звук ее красного, шуршащего платья. Ее голова спокойно лежит на груди, ладони крепко обхватывают его плечи, пока он крепко цепляется за ее талию. Это даже на танец не похоже, просто покачивание из стороны в сторону. Гермиона прижимается к нему так сильно, словно это поможет намертво соединить их – была бы ее воля, она бы обратилось лианой, обвиваясь вокруг него, обхватывая каждую частичку его тела, чтобы точно знать, что он – ее. Целиком и полностью. Все смазывается несмотря на тягучую медленность каждого движения, превращая все вокруг в бесконечную карусель тусклых вспышек света, от свечей, расставленных по углам комнаты. Она скользит ладонями от плечей к груди, а потом проносит их в спине, останавливаясь на выпирающих лопатках. В ушах бешеный стук сердца затмевает и музыку, и шуршащее платье. Дыхание сбивается, когда она тянется к его губам, пока он очерчивает ее скулы большим пальцем. Три слова так и остаются напряженно висеть в воздухе». «‘Когда-нибудь мы купим дом’ – шепчет она, пока его пальцы мягкими подушечками вырисовывают узоры на ее спине. – ‘И будем там жить. Утром ты будешь делать нам кофе, и мы будем завтракать на веранде. Мы заведем собаку и назовем ее Кассиопеей, потому что ты любишь звезды. А еще кота и назовем его Холмсом, потому что это была моя любимая книга детства’. Слезы текут медленно. Война висит над ними тяжелой тучей, но они всеми силами игнорируют этот факт друг перед другом, словно так получится оттянуть приближение неизбежного. ‘Обещаешь?’ – шепчет она, нависая над его лицом, чтобы заглянуть в глаза. В ответ он лишь вновь притягивает ее к себе, впиваясь в губы. Они оба понимают, что не обещает. Что просто физически не может». «Однажды она так и не показывается ни днем, ни вечером, ни ночь. Полупустая стеклянная бутылка разбивается о стену. Он рычит, ударяя по этому же месту кулаком. Осколки впиваются в его обнаженные ступни, но боли в ногах он не чувствует, лишь прожигающее грудь отчаянье. Грейнджер появляется следующим утром, кричит, что у него реальные проблемы с мозгами. В ответ он лишь пересекает комнату за долю секунду, оставляя после себя кроваво-красные следы. Фыркает ей лицо: ‘словно ты раньше не догадывалась’ и впечатывает ее в стену, очерчивая губы жадными поцелуями. Доказывает то ли ей, то ли себе, что она – его. «Его» – обещает. Не говорит, но они чувствуют это под кожей. Его». «И фраза: ‘моя’ срывается с его рта вместе с блаженным выдохом. Их тела продолжают извиваться, переплетаясь друг в друге, сливаясь в единую симфонию». «Зеленая вспышка слепит. Луч разъяренно вырывается из его палочки, пронзая грудь директора. Рукав его рубашки все еще вздернут, и черная змея, кажется, бьется в блаженных конвульсиях. В него летят сотни проклятий от учеников и учителей. Убить директора прямо во время ужина – как по-малфоевски помпезно. Каждое его движение – заявление, революция. Ему нужна секунда, чтобы отразить все проклятья с помощью беспалочковой магии левой рукой, пока правая стреляет палочкой вверх, и зеленый луч развёрстывает небеса Большого зала, и змея облизывает тьму, поедая звезды. Их взгляды пересекаются, он смотрит точно в ее глаза, пока по лицу Гермионы ползут предательские слезы, обрамляющие лицо. Хлопок. Всего один хлопок. И его нет. И только она замечает, как его губы изгибаются и напоследок шепчут: 'прости', пока взгляд пронзает ее, словно острое лезвие. Воздух, проникающий в легкие такой спертый, что невозможно вдохнуть. Она опускается на колени, хватаясь пальцами за грудь в районе сердца. И в голову проникает именно его голос: ‘Давай, Грейнджер, давай. Ты должна дышать’. Пол сырой и холодный, как только ее лоб касается его, воздух проникает в легкие. И она дышит».

«В этой комнате цветных пелерин», Мария Чайковская «Тебя хоть там любят», Мария Чайковская «Set fire to the rain», Adele