Только между соколом и райской птицей

Во всем Тейвате люди издавна имели способность обращаться в зверей: в эпоху, когда миром правили роботы и феи, люди прятались в звериных обликах и со временем простая магия фей не только укрепилась в их телах, но и сохранилась. В Тейвате каждый был оборотнем — в человеческом облике они сохраняли некоторые звериные черты и инстинкты, вроде стремления спрятаться во время опасности или собственнически защитить свой дом. Аль-Хайтам много путешествовал по Тейвату и видел многих зверей: его дорогой друг из Ли Юэ, Чжун Ли, кажется, был некоторым подобием ящерицы, хотя Аль-Хайтам не знал, у какой ящерицы росли бархатные рога на голове. Гость Сумеру из Мондштадта, капитан кавалерии по имени Кэйя, весело мотал в воздухе пушистым кошачьим хвостом, его ушки то и дело любопытно изгибались на протяжении всей их короткой встречи. Кавех был птицей, райской птицей. Его крылья привлекали всеобщее внимание, люди оборачивались на него на улице, и, хотя никто не видел Кави в облике зверя, ни у кого не возникало сомнений в том, что он прекрасен сам по себе. Аль-Хайтам был соколом: наверное, именно потому что они оба пернатые, их с Кави совместная жизнь не только не приносила им неудобств, но и наоборот, сделала их обоих счастливее. Иногда Хайтам оставлял Кавеха и сегодняшний день не был исключением: он улетел в обличии сокола далеко в пустыню и… напоролся на неожиданные обстоятельства. Он спешно летел обратно: за ним гналась группа пустынников, у которых он украл письма от секретной враждебной по отношению к Сумеру организации. В какой-то степени способность обращаться в птицу была благословением: мало кто мог бы догнать его и победить в бою, как наземном, так и воздушном: Хайтам стремительно продвигался вперед и лавировал между летящими в него стрелами. В этот раз пустынников было много, а рисковать документами не хотелось: Он не ожидал, что около стены Самиэль его будет поджидать засада: анемо лучница напустила на него своего зверя и, пока он отвлекся, выстрелила. Увернуться было трудно, почти невозможно, так как габариты врага все еще превышали его собственные: Хайтам лишь сдвинулся, чтобы его тело не пробили и жалобно воскликнул. Стрела пронзила его крыло насквозь, зверь обхватил его туловище пальцами и сильно, до кровавых ран, сжал, неся его тельце хозяйке. Этого не было в плане Аль-Хайтама, но он не сдавался и притих в лапах огромной птицы, ожидая, пока они спустятся. Когда до земли оставалось несколько метров, он перекинулся в человеческую форму и использовал свой глаз бога. Тот не был заряжен до конца и перенес его не слишком далеко, но достаточно, чтобы оторваться от погони. Хайтам тяжело повалился спиной вниз с нескольких метров высоты и придавил больное крыло. Стон боли сам собой вырвался с его губ, но он только молча поднялся на ноги и сложил крылья: больное крыло безвольно волочилось за ним и стремительно тяжелело, пропитываясь кровью. Аль-Хайтам чувствовал погоню: пустынники все еще стремились забрать ценные бумаги, которые теперь лежали в его руках, немного помятые, но целые. Сокол не ожидал, что наткнется на столь жесткий уровень защиты нескольких бумажек, но продолжил двигаться дальше: лес был совсем рядом, а уж там он точно будет в безопасности. Он поднялся на ноги и быстро заскользил между деревьев, держась выбранного пути. Серебряные крылья подрагивали за его спиной, оттягивая его назад своим весом. Сайно перехватил его в Пардиз Дхяй, Тигнари находился там же. — Идиот, — проворчал махаматра. — Я же сказал, чтобы ты не совал туда свой длинный нос! — Это не тебе решать, генерал, — ощерился Хайтам. Он быстро сунул бумаги ему в руки, схватил свое больное крыло в руки и осторожно осмотрел. Стрела пробила самую чувствительную часть крыла: место, откуда росли маховые перья. Кровь не стекала на пол, а медленно впитывалась в перья и засыхала там. Аль-Хайтам поджал губы и мысленно понадеялся, что не было задето ничего слишком важного. Возможно… придется вырвать некоторые перья. — Ты ранен, — сказал Тигнари и приблизился, но Аль-Хайтам отшатнулся от него и спрятал больное крыло за спину. Тот сразу поднял руки вверх и показал, что не держит ничего, что могло бы причинить ему вред. Тигнари знал, что инстинкты Хайтама были очень сильными, практически неконтролируемыми, и к нему лучше не приближаться, если он напряжен или ранен. На мгновение лесничий забыл об этом, ведомый долгом врача. Хайтам тем временем недовольно дернул плечом и отошел на несколько шагов назад, обходя и Тигнари и Сайно по большой дуге. Он был соколом. Гордым и независимым. Позволить фенеку лечить себя? Да ни за что. Кивнув обоим на прощание, Хайтам пошел в сторону города Сумеру. Он знал — Сайно уже ловит всех, кто гнался за ним, и дальнейший путь для него полностью безопасен. На пути ему не попался никто, а если плесенники и мелькали на дороге, он осторожно обходил их прежде, чем его замечали. Он долгое время находился в напряженном состоянии: раненый и одинокий, он лелеял свою гордость и стиснув зубы добирался до дома. Дома… да, там ему сразу станет лучше. С этой мыслью он повернул ручку входной двери и та податливо открылась. Не ожидавший этого Аль-Хайтам тяжело повалился внутрь и так и остался лежать в коридоре, распластав крылья по бокам от себя. Подбитое крыло отдалось ноющей болью, но ему было все равно. Главное: он добрался до дома. Родной и знакомый запах уютно окутал его с ног до головы: так приятно, что он мог отключиться прямо на ковре… — Хайтам? Хайтам! — встревоженный голос послышался из комнаты, в дверях показался Кавех. В тот момент, когда писец тяжело разлепил глаза и увидел пестрые крылья Кавеха в очередной раз, он едва не ослеп от того, какими красивыми они были. — Архонты, да ты ранен! Ранен, да. Кавех, не мог бы ты говорить потише?.. Но Аль-Хайтам не смог озвучить свою мысль, сознание милостиво покинуло его, оставив его дорогого соседа по комнате кудахтать над его телом. Рядом с Кавехом он мог позволить себе расслабиться. Очнулся он в своей постели: живот неприятно тянуло от того, как долго он лежал на нем, но и перевернуться ему не давали. Кавех крепко держал его за раненое крыло и терпеливо вымывал оттуда застывшую кровь. В руках у него был небольшой кусочек бинта, под ногами стояло маленькое ведерко с водой, на тумбочке уже лежал антисептик. Уголки его глаз были подозрительно красными, будто он уже успел поплакать. — Ты идиот. — Увидев, что сокол очнулся, архитектор легонько шлепнул его ладонью по голой лопатке. — Почему ты не дался Тигнари, когда он хотел помочь тебе? Они встретили тебя недалеко от Сумеру, я знаю об этом… — Я так и знал, что ты солгал, когда сказал, что читал про соколов. — Хэй! — Кавех подпрыгнул, но увидел, что задел больное крыло и сразу мирно уселся обратно. — Я читал! Соколы очень вредные, единоличные, гордые и…и… — И бдительно охраняют свое личное пространство, — закончил за него писец. — Кавех, мы, соколы, подпускаем к себе только членов семьи и… свою пару. Кавех притих и задумался. Его руки снова опустились на раненое крыло и продолжили вычищать его, пока архитектор полностью ушел в свои мысли. Спустя какое-то время блаженного молчания, он вдруг вскинул вверх глаза и вгляделся в лицо Аль-Хайтама. — Тогда кто я для тебя? — тихо спросил он. Хайтам недоуменно моргнул и выгнул бровь. Кавех оказался несколько более невнимательным к собственным инстинктам, чем он предполагал. — Я в который раз переоценил тебя, — с разочарованием сказал Аль-Хайтам. — Ты мой сосед по комнате… — Хайтам. — Кавех злобно нахмурился. — Я живу с тобой, терплю тебя… Кавех закатил глаза, недовольный. Сколько раз он такое уже слышал? — Напомни, когда ты танцевал в последний раз? — Вдруг соскользнул с темы писец. — А тебя еще и головой приложили, раз ты забыл? — С клокотанием и сарказмом ответил Кавех. — К счастью, я помню. Это было… Всего два дня назад. Два дня назад Кавех нашел необычную юбку, привезенную из Натлана: она была длинной, по ее краям длинной полосой собрались маленькие монетки, которые сверкали и весело звенели. Будучи падким на блестяшки и звонкие вещи, Кавех сразу же купил ее и весь вечер плавно танцевал в гостиной под пристальным взглядом сокола. Райская птица внутри него сходила с ума от того, что за ней наблюдают, на нее смотрят и, очевидно, восхищаются… — Мы пара, — севшим голосом сказал Кавех, удивленный, что только сейчас понял это. Он танцевал для Аль-Хайтама… множество раз, на самом деле. При любой удобной возможности, когда их никто не видел. А Хайтам никогда не отворачивался, даже поднимал глаза от своей книги… Он ни за кем не наблюдал так пристально, как за Кавехом. — Н-но соколы выбирают пару раз и на всю жизнь! — Вспомнил вдруг Кавех. — А ты отвечал на мои действия! Это что, значит… — Четыре года спустя до тебя дошло, поздравляю, — Аль-Хайтам прикрыл глаза и улегся на кровать, уставший. Аль-Хайтам всегда любил Кавеха и заботился о нем, и будет делать это до конца своей собственной жизни. Хотя он и был влюблен, он не ждал от Кавеха никакого ответа и на данный момент просто наслаждался тем, что для него танцуют и с нетерпением ждут дома. Все же райские птицы весьма ветреные создания и неизвестно, как скоро Кавех потеряет к нему интерес. Кавех опустил глаза вниз и задумался. Да, у них были инстинкты и звериный облик но… они были людьми? И Кавех искренне любил Аль-Хайтама, не по велению инстинктов или внутреннего зверя, а потому… Потому что Хайтам всегда был с ним. Заботился, утешал, лечил, кормил. Только Хайтам был равен ему, только Хайтам спорил с ним, только Хайтам… Это всегда был только он. — Аль-Хайтам, Аль-Хайтам, — любопытно позвал его Кавех. — А ты меня правда любишь? Тот приоткрыл один глаз и скривил губы в улыбке. Гордость велела ему выдать какую-нибудь колкость или съехидничать, но сокол внутри него кричал и просил ответить своей паре искренне, без утаек. — Ты конечно безумно меня раздражаешь, и порой я очень хочу заткнуть тебя и выгнать… — Кавех запыхтел, недовольный. Его рука снова сжалась на раненом крыле и Хайтаму пришлось прикусить язык, чтобы не остаться без конечности. — Несмотря на все это, я все же… в самом деле люблю тебя. Кавех цыкнул языком, тщетно скрывая довольную улыбку. Его пальцы ласково огладили больное крыло: едва Аль-Хайтам выздоровеет, они вместе сольются в брачном танце, а пока… Кавех наклонился и приложился к одному из маховых перьев нежным поцелуем.