Perniciosa Passio

Он смотрит на него издалека, блуждает взглядом по матовой коже, по улыбке, обращённой к другому, и внутри становится тягостно, что-то тяжёлое и непомерное давит на грудную клетку, отчего становится сложнее дышать. — Всё в порядке, Шото? — мягкое прикосновение к его одеревенелому запястью и нежный участливый взгляд зелёных глаз, в которых оголенное беспокойство. — Ты так долго всматриваешься куда-то. — Мидория нервно хихикает, а Тодороки хочется вырвать свою руку из этих укромных интимных поглаживаний, ведь наконец-то он смотрит в его сторону. Но смотрит сквозь, будто Шото нелепое привидение, будто он пустое место, которым всегда был и есть для Бакуго. — Ничего. — буркает Шото и выдергивает свою руку сильнее, чем задумывал. Потупленный взор Мидории заставляет погрязнуть в омерзении к себе. Он не заслуживает такого обращения, он не заслуживает этой злости, он не заслуживает того, что каждую ночь, засыпая с ним, Шото представляет другого. Мидория что-то говорит, но Шото не слышит, он вспоминает, как влюбился в Изуку во время спортивного фестиваля, как был счастлив от пунцовых щек и сладких губ, на которых расцветала взаимность. Как он улыбался, чувствуя под кожей невинность первой любви. Но с каждым прожитым днём, он все сильнее сомневается в своих чувствах. Мидория — слишком комфортный, слишком чуткий. Он давно стал непреодолимой привычкой, настолько родной и успокаивающей на фоне постоянно спешащих и ускользающих событий, с ним можно быть самим собой, не стыдясь и не страшась своего прошлого. Он тот, кого хочется обнять, мягко поцеловать в щеку, кого не хочется терять или обидеть, ведь невозможно будет смотреть в эти расколотые зелёные глаза, выплёвывающие слезами боль. Но Бакуго — это раскаленное до предела нутро, это навязчивая мысль,подчинившая рассудок, это бухающее сердце и дрожащие ноги. Он тот, с кем хочется стать лучше, с кем будет невозможно и непозволительно жалеть себя. Он тот, кого хочется сжать сильнее, покрыть тело ссадинами, засосами, выбить каждый чёртов выдох из гордо запечатанной пасти. — Я пойду, у меня дополнительные со Всемогущим. — робко роняет Изуку, выбираясь из-за стола. Он смотрит с трепетом, все с той же нежностью, в которой Шото хочет увидеть упрек, увидеть ненависть, которая станет ему достойным наказанием, но их нет. Мидория целует его в щеку, и Шото, проклиная себя, ищет взглядом горящие рубины, в которых он точно найдет свою казнь. — Хорошо. — Шото так сильно зарывается в беспомощное объятия, ощущая родной запах спелого яблока, словно скрываясь в нем от мыслей о Бакуго, от проклятого вожделения, которое пятнает даже такую простую близость с Изуку. Мидория отстраняется с улыбкой, в которой Тодороки видит свой приговор, обличающий его в таком подлом предательстве, в поруганном доверии, и уходит, оставляя его одного за столом в хаосе набитой столовой, который только сейчас начинает существовать. Провожая его взглядом, Шото даёт себе обещание вырезать опухоль разрушительной страсти. Но на следующей вечеринке, организованной Каминари, обещание не получается сдержать. Шото не хочет идти, несмотря на зудящее сладострастное предвкушение от встречи с ним, он пытается подавить это, забыться в чтении какой-то книжки, строки которой плывут перед глазами. Но в какой-то момент искушение становится сильнее, оно шепчет все назойливее, ловко орудуя разумными доводами, какими он тщетно старается убедить себя остаться в одинокой комнате. «Ничего не будет. Это простые посиделки с ребятами.» «Просто игнорируй его и все. Отдохни с Изуку, ему ведь так это нужно.» «Может, его и не будет вовсе, ты ведь знаешь, как он не любит вечеринки». — но это скорее не успокаивает, а горькой досадой обволакивает рассудок, давно сдавшийся слабости. Ведь только, когда Бакуго напьётся, он смотрит жадно, он смотрит и наконец видит Шото. Спускаясь в общую комнату, Тодороки думает о том, как все так получилось. С чего началось это доводящее до истомы влечение, лишнее и недопустимое, мерзкое и тошное. Когда на месте раскрасневшегося наивного Изуку, Шото стал представлять непокорного и огрызающегося Бакуго? Когда стал засматриваться на него дольше положенного? Но главное, как он смог себе это позволить? Гостиная встречает его истерическими криками одноклассников, а на его шею сразу же вешается тяжёлым телом Каминари, от которого он чувствует противный запах спиртного. Парень улыбается балансирующей между реальностью и опьянением ухмылкой. — Я так рад видеть тебя, Тодороки. — он утыкается в его плечо, грозясь так и заснуть на нем. Шото неловко отстраняется, подхватывает подкашивающееся тело и ставит его в устойчивое положение под тяжёлым и сковывающим взглядом алых глаз, который он и не надеялся встретить. — Шото, идём к нам. — кричит Изуку, расположившийся на диване между Киришимой и Миной, передающих по кругу бутылку. Шото злится, ему хочется, чтобы тот не звал его по имени, не показывал свое положение в его жизни. Он дергано подходит и почти выхватывает бутылку из рук ошарашенной Мины, хлопающей глазами. Алкоголь царапает горло, тошнотворным комом скапливается в пустом желудке, но и, конечно, расслабляет. Все становится таким далёким, убого маячищим перед притупленным взором, он садится рядом с Мидорией, глядящим своими щенячими глазками, и может, действительно, поверить в то, что любит его, пока не слышит хриплый, почти болезненный смех, раздающийся, словно на задворках сознания, и не встречается с остервенелой ненавистью во взгляде стоящего поодаль Бакуго. Шото отвечает ему жгучим пеплом в глазах, под которым притягательное томление, под которым движение их обнаженных тел. Он сжимает протянутую ладонь липнущего к нему Мидории, и продолжает нагло вглядываться в лицо, в котором сосредоточена вся скорбь его пагубной страсти.