Ирисы

Майский вечер. Солнце медленно, плавно плывет в сторону горизонта, на запад, подсвечивая перистые облака мягким персиковым цветом, легкий, теплый ветерок распространяет запах цветов, щекочущий нос, покачивает изящные ветви глицинии. Фонари еще не зажглись; от их стекол отражается солнечный свет, рождая блики и кривые тени. В парке неспешно прогуливаются люди: кто с детьми за руку, кто с собаками, кто в компании, кто в гордом одиночестве, поправляя наушники. Время тягучее, как карамель. Сенку хочется, чтобы оно застыло вовсе: здесь, в парке, вечером одной майской субботы, — настолько эти мгновения кажутся умиротворяющими, греющими эфемерную душу так же, как греют тело лучи солнца поздней весной. Ген держит его за руку. Пальцы переплетены. Возможно, жарко не только от температуры воздуха. — Ирисы так красиво цветут, Сенку-чан, — Ген смотрит сначала на собеседника, потом на ближайшую к ним клумбу. — Фиолетовые на тебя похожи, — Сенку по-доброму усмехается и так же неспешно идет в сторону клумбы, ведя Гена за собой. Тот, подойдя, садится на корточки, притягивает один из цветков к себе, не отпуская руку Сенку, нюхает, с наслаждением вздыхает. — Менталист, ты нюхаешь открытые гениталии растений, пахнущие так же, как феромоны насекомых. — Мой дорогой Сенку, ты невыносим, — Ген, смеясь, поднимается; встретившись взглядом с возлюбленным, тут же серьезнеет, смотрит прямо в глаза пару мгновений, кажущихся вечностью и, не в силах противиться желаниям, вызванным гормонами, спрашивает: — Сенку, можно тебя… Сенку не дожидается продолжения фразы: свободную руку перекладывает ему на щеку, осторожно, практически невесомо поглаживает большим пальцем, крепче сжимает ладонь в своей, сокращает расстояние между ними и трепетно целует в губы, вкладывая в действия то, что слишком тяжело выразить словами. Ген, не теряя ни секунды, отвечает, тая от прикосновений. И все равно, что скажут люди. Все равно на то, что ветер ерошит волосы, и те лезут в лицо. Важна лишь близость любимого человека. — Я люблю тебя, — Ген сбивчиво дышит, в лучах закатного солнца его щеки кажутся еще более розовыми, глаза искрятся, а губы трогает счастливая, искренняя улыбка, — если бы ты только знал, как сильно я люблю тебя… Сенку, мой дорогой Сенку, я хочу быть с тобой. Всегда. Я готов быть ассистентом в твоей лаборатории, давай, возьми меня в научное рабство, если это поможет тебе и сделает тебя счастливым. Я хочу видеть тебя счастливым. Хочу видеть твою улыбку… — Сенку отворачивается, слегка опускает голову, и Гену кажется, что он подавлен, — Сенку, что с тобой? — Я в порядке, просто… Ты меня засмущал, — выдает он, натягивая улыбку и переводя, наконец, взгляд на Гена, и тому кажется, что блеск в рубиновых глазах вызван вовсе не счастьем. Хочется спросить, в чем дело, но Сенку нагибается, срывает несколько ирисов и протягивает Гену. — Ты говорил, ирисы на языке цветов означают доверие, надежду и поддержку? — Ген кивает, принимая букет, — Я надеюсь, ты доверяешь мне, и поэтому поддержишь мое решение… И надеюсь, что мы еще увидимся. — Ген смотрит ошарашенно, растерянно, с абсолютным непониманием происходящего, будучи едва ли в состоянии удерживать букет. — Нам нужно поговорить. — Ехе… Дорогой Сенку, ты и без всего этого мог сказать, что любишь меня… — Ген из последних сил старается держаться. Постепенно накатывает паника. Сенку пытается казаться серьезным, сильным, но сейчас не осталось сомнений в том, что в его глазах стоят слезы. — Я люблю тебя, Ген. Правда люблю. Пожалуйста, давай сядем, — голос звучит вымученно, сквозит отчаянием. Сердце Гена пропускает удар. Сенку отпускает его руку и уходит немного вперед. Гену кажется, что между ними возникла пропасть, что Сенку так далеко — не дотянуться, и ирисы подарены не им, и поцелуя никакого не было. Блики на стеклах раздражают. Люди кажутся враждебно настроенными. От запаха цветов становится дурно. Сенку садится на скамейку в тени деревьев, Ген устраивается на расстоянии предплечья, сразу же уставившись на собеседника. Сенку не спешит начинать. Ген его не торопит — пусть соберется с мыслями, однако страх, будто паутина, рыболовная сетка, окутывает, не дает выбраться. Неужели Сенку хочет… Расстаться? — Ген… Слушай, прости, что не сказал раньше. Я не хотел ранить тебя, не хотел, чтобы ты отговаривал меня, но сейчас мне кажется, что, скажи я раньше… Мне было бы не так тяжело сейчас, у нас бы было больше времени… Возможно, мне вообще не стоило говорить… — голос Сенку надламывается. Ген не выдерживает — отложив ирисы в сторону, притягивает его к себе, обнимает, гладит по голове. — Черт, менталист, из-за тебя я стал слишком сентиментальным, ты заставляешь меня сомневаться в своих решениях и думать над выбором в пользу этих глупых чувств, доволен? Ген не доволен. Нет, конечно, он рад, что Сенку стал обращать внимание на то, что он чувствует, но вот происходящая сейчас ситуация просто не могла радовать. Хотелось просто перемотать события вперед, к моменту, когда у них снова все будет хорошо. Но все-таки проблему нужно решить, тем более если это беспокоит Сенку. — Я… Я переезжаю. Через две недели. В Америку, — бормочет он, опаляя шею Гена дыханием. Гена начинает трясти. — Как… Навсегда? — Да, Ген, пойми, там НАСА, Ксено и Стенли, с ними у меня будет доступ к любому оборудованию, к любым реактивам, я смогу заниматься тем, чем хочу в лучшем месте для этого, — он делает паузу. Ген не знает, что ответить, и стоит ли вообще отвечать. — Ты ведь желаешь мне счастья, да? В Америке у меня будет куда больше шансов построить успешную карьеру ученого, а значит, я смогу помочь большему количеству людей. Так будет лучше. «Так будет лучше,» — эхом раздается в голове Гена, отражаясь от стенок черепной коробки. Так будет лучше для Сенку. — Но… В Америке же, кажется, сейчас только конец учебного года? Ты даже на каникулы не останешься? — Ген цепляется за последнюю надежду. Разумеется, он желает Сенку только счастья, но эгоистично хочет провести с ним как можно больше времени. — Нет. Через месяц начинаются подготовительные курсы, а до них мне нужно утрясти все дела, связанные с самим переездом, и адаптироваться, — Сенку говорит совсем тихо, словно боится. Ген сильнее прижимает его к себе. — Но ты же будешь писать и звонить? Навещать нас иногда? — Ген, я не хочу бросать тебя, — голос дрожит, — но я… Я хочу заниматься наукой. Хочу, чтобы у меня для этого было все. Хочу помогать большему количеству людей, используя ее. Здесь у меня нет таких возможностей. — Мой дорогой Сенку, ты не должен оправдываться передо мной, — Ген осторожно целует его в лоб, — Я уже говорил: я хочу, чтобы ты был счастлив. Со мной или без меня. — Но буду ли я счастлив без тебя?.. — Мы будем списываться и созваниваться. Ты от меня так легко не отделаешься, — Ген грустно хмыкает. Сенку всхлипывает. Стемнело. Тусклый, неестественный свет фонарей освещает их сидящие в обнимку фигуры, кажущиеся каплей в Мировом океане.

***

Сенку забрал документы с места учебы, редко отвечал Гену на сообщения, еще реже — рассказывал что-то. Ген понимает: он готовится к переезду, возможно, хочет отдалиться ото всех, чтобы уехать было легче, чтобы ничего не держало, но ему хотелось и хочется использовать последние две недели по максимуму. На пыльной полке стоит ваза, в вазе — подаренные Сенку ирисы. Выбрасывать их не хочется — пусть служат напоминанием о моментах, что они провели вместе, пусть, действительно, символизируют надежду на то, что их отношения пройдут испытание расстоянием и временем. Сенку не уточняет, откуда и во сколько он улетает. Ген не спрашивает — осознает, что расставание будет слишком тяжелым, что Сенку на эмоциях и вовсе может передумать, и тогда его грандиозные планы не осуществятся. Расставание и без того оказалось тяжелым. В ночь, когда Сенку в теории должен улетать, Ген не спит. Тревога не отпускает. В голове назойливыми мухами крутятся воспоминания о сводках новостей с разбившимися самолетами. В интернете пишут, что вероятность того, что пассажир погибнет в авиакатастрофе, составляет один к восьми миллионам. Не то чтобы это очень успокаивает. Возможно, Ген просто ищет предлог, чтобы Сенку не улетал. Сенку больше не пишет. Слой пыли на полке с ирисами становится толще. Надежда на то, что Сенку просто занят, просто решил начать с чистого листа, просто нашел новый круг общения, все еще теплится в груди. Ген готов на что угодно, лишь бы Сенку был счастлив, даже если это «что угодно» — расставание.