Вырванные из контекста.

— То какие вещи ты иногда себе позволяешь, меня разочаровывают. — Харучиё опирается о перила дворика на крыше школы и опускает глаза на младший класс, у которых сейчас физкультура. — Что имеешь в виду под «иногда себе позволяешь»? — Кен делает в воздухе скобочки пальцами и подходит к собеседнику. — То и имею, ты иногда ободряешь плохие поступки бабочки, это…немного странно для тебя. — Акаши жмет плечами и собирается закончить диалог, но развернувшись только столбенеет. — Бабочка справится сам со своими проблемами, тебе не о чем волноваться… — Рюгуджи поджимает губы и добавляет. — Нам нужно правда поговорить о том, что между нами, я не могу держать в себе все, о чем думаю. Погода через чур хорошая для дня после дождя. Лужи почти высохли, а трава покрытая громоздкими каплями морозит ноги детям бегающим по ней. Солнце приторно греет, забирается в классные комнаты и заливает все внутри жёлтым, местами походящим на густой мед, светом. Он заставляет блестеть волосы Харучиё, это всегда особенно завораживало, Акаши казался кукольным, фарфорово хрупким и настолько стеклянным, что по ощущениям, его можно было сломать одним прикосновением. Рюгуджи как пес, бегающий вокруг другого, не знал как подступится к нему, но определенно — Харучиё был близким другом для Майки, раз тот несмотря на его глубоко низкий статус, позволял дышать одним кислородом с Великим. Кен откровенно честно не знал, что делать с Харучиё, как к нему и с какой стороны подойти, подобраться так, чтобы узнать о нем чуть больше. Акаши так же забивал на сложившиеся стандарты, тем и тянул. Тянул, приходя измотанный и мокрый прямиком в бордель, смотря так искренне легко, зная что его не обманут, шепча на ухо тихо-тихо, так сладко и ласково, что по телу бежал табун мурашек, а спина стыдливо холодела, чувствуя как чужие руки обнимают снова, как влажные волосы ползут по подушке вниз. Единственный страх Рюгуджи тогда, что Акаши заболеет, он торопливо закрывает окно и смотрит как ресницы спящего Харучиё дрожал в жарком сне. Пытливо жарком в объятьях, таком влажном, пахнущем зубной пастой, мылом и шампунем. Небо совершенно безоблачное, это заставляет Кейске думать, что хотя бы сегодня дождя не будет. Горло щипало и болело, внутри словно тысяча маленьких чертей карябали по горлу, заставляя чувствовать ужасающую боль и совершенно неприятное сухое першение. Делать было Баджи нечего, домой было рано, можно туда только на следующей неделе, а хоть какие-то лекарства нужны сейчас, скромные деньги в кармане у Кейске не помогут, на них с трудом купить поесть выйдет, что уж говорить о препаратах в аптеке. Если прямо сейчас не начать лечиться, можно свалиться с температурой на неделю. Такой кошмар Баджи долго не забудет и потому, теряя всякий страх, без зазрения совести и угрызения разума, он обращается к Такаши. Тот вздыхает, смотрит на младших сестер, пытающихся рассмотреть друга брата из-за двери спальни, командует им спать и впускает бродягу в скромную квартиру. В ней значительно теплей, чем на улице и Баджи не замечает как проваливается в густой, покрытый темнотой, сон. Проснувшись чувствует на лбу уже потеплевший компресс и как же сильно у него болит горло. Парень пытается откашляться, что раздражает глотку только сильнее. Потом принимается за слипающиеся и мокрые глаза, вытирая их раз за разом и с трудом понимая бесполезность собственных действий. Его успокаивающе, слишком нежно, останавливает Мицуя, что меняет компресс на холодный и приподняв чужую голову, поет водой. Но Кейске так хочет есть, ему кажется что вода походит на бульон, возможно он не долек от правды. — Будь чуть тише, девочки спят в соседней комнате. Им завтра рано вставать, а тебе нужно остаться. У тебя жар, и то чем ты заболел, похоже на грипп. — Такаши гладит друга по волосам, его руки сейчас как кстати холодные, они быстро успокаивают Кейске и он вновь проваливает в дремучий лес сновидений. Сквозь сон, совсем чуть-чуть, мутно-темно видит и слышит Баджи и чужой голос. Знакомый, но не присущий месту, в котором он оказался. Мужской, не басистый, скорее наоборот, успокаивающий, тихо журчащий, как ручеек, он почти шептал. Кейске почти сразу понял, что это Манджиро. Только этот парень мог так шуршать голосом, говоря в полную силу. Вещи на нем всегда сидят так, будто они с чужого плеча, да и вспоминать Сано, вспоминать в первую очередь маленького, во всех смыслах, мальчика с глубочайшими темными глазами и широкой улыбкой, она всегда беззлобная. Манджиро опускается на пол рядом с Кейске, убедившись конечно перед этим, что никого нет и дверь закрыта. Касается губами совсем кратко и Баджи мимолетно думает, что он пробует его температуру. Большой палец Сано гладит скулу чужого лица, парень тяжело вздыхает и Баджи слышит как он встает, тихо-тихо, как ниндзя из детских мультиков, как Тим Дрейк из супер-геройских комиксов, закрывает дверь. Слышно только как половицы бурчат под манджировскими ногами, прогибаясь. На утро Кейске чувствует странную усталость, но при всем при этом наконец-то удовлетворение, он отдохнул и выспался в доме, на мягкой татами и он чествует еле уловимый запах куриной лапши. Баджи вспоминает свою мать, она готовила такую же, только в сто раз вкуснее. Кейске скучает совсем честно, как верный пёс. Любит до жути сильно и хочет как-то пом очь, но он все еще не может помочь себе, а помочь несчастной матушке ему и не светит. Он осознает это ясно, не может смириться, но отрицать — остаться по-прежнему ребенком, глупым и инфантильным. Таким он быть ни в коем случае не должен. И позволить себе показать эту глупую слабость Баджи боится как волки боялись огня.