В поход

В день похода у Крейга Такера лицо еще более неподвижное, чем обычно — и очень бледное. Первым это замечает Стэн, он спрашивает у Клайда, и Клайд говорит, что Страйпи, морская свинка Крейга, болеет и, может, когда он вернется из похода — Страйпи уже не будет. А родители Крейга говорят, что даже скорее всего. — А, — говорит Стэн. — Хреново. И тема, вроде бы, закрыта, но Кенни почему-то не может выкинуть это из головы — он наблюдает за Крейгом и оказывается, да, выражение его лица максимально дефектное, поход его больше не радует, хотя они все ждали похода. Словно бы ни один мускул на его лице не шевелится — как будто Страйпи заразил Крейга смертью. Как только они достигают конца Южной улицы, мистер Гаррисон тут же принимается обливаться спреями от комаров и мазать круглое, и без того блестящее лицо солнцезащитным кремом, хотя они еще даже не достигают леса. — Папа рассказывал, — говорит Стэн. — Что, когда он был как мы, то тоже ходил в поход на реку до этих лесных домиков. — Ого, — говорит Кайл. — Они, наверное, жутко старые. Кенни говорит: — Я думал, что нам дадут секси вожатку с бритой пилоткой, как в ноябрьском "Плейбое", а это опять мистер Гаррисон. Кайл говорит: — Не уверен, что он вообще когда-либо выбирался на природу. — Ну, — говорит Кенни. — Во всяком случае раньше у него ведь была пилотка, да? Твик играется с радио. Его родители дали ему радио на случай, если он потеряется. Они видели по телику, что кто-то спасся именно так, крутя рычажки. — Это, — говорит Твик. — Должен быть передатчик, а они дали мне приемник. Они дали мне приемник, блин. И что мне теперь с ним делать? — Когда будешь подыхать в какой-нибудь волчьей яме, — говорит Картман. — Не забудь насладиться сладкими ритмами «Carry On My Wayward Son». — О Господи! — В лесу наверняка полно ловушек, — говорит Картман, и Кенни сразу расстраивается — он-то знает, что если в лесу и вправду живут охотники на людей, то именно Кенни попадет в их ловушку. Клайд и Токен болтают о кроссовках для походов, Твик вертит шипящее, как маленькое, разозленное животное, радио, а Крейг молчит, не оборачивается назад и по сторонам не смотрит, и в тени деревьев кажется таким бледным, что немного напоминает призрака. А домики и правда оказываются очень старые. Девочки издают разноголосое "фу-у-у-у". Стэн говорит: — Вот это отстой. — Да, — говорит Кайл. — Отстоище. — Пацаны, — говорит взмокший от ходьбы Картман. — Я же говорил, что походы это лажа. Домики выглядят так, словно построены из старого картона, и вот-вот развалятся, даже от легкого ветерка. Мистер Гаррисон говорит: — В этих домиках еще ваши отцы и матери познавали радости первой любви и вытаскивали из задниц своих первых клещей, так что не нойте. Это история. Домики действительно выглядят историей, поспорить с этим сложно. Клайд говорит: — А папа же говорил, что это старая срань. Она была старой еще когда он не был старым. Крейг первым заходит в тот домик, что отдают мальчишкам — он еще более убогий, чем девчоночий, но Крейгу, кажется, еще более наплевать, чем обычно. В общем и целом, внутри домик оказывается не то чтобы приятнее, но, куда более надежным и крепко сбитым. Кайл говорит: — Гадость, тут повсюду говно мышиное. — Как у Кенни дома, — говорит Картман. Кенни говорит: — Иди ты нахуй. Но на самом деле в этот раз он почему-то не злится — все его мысли занимает то, что Крейг сидит на деревянном остове кровати и смотрит в стену, на черные стыки между досками. На секунду Кенни чудится, что что-то полезет сейчас из черноты этих стыков, и тогда он даже злится на Крейга: какого хуя ты притащил сюда смерть, Крейг Такер? Но в целом поход, хоть и не дали вожатку с бритой пилоткой, оказывается ничего: они жарят зефирки и сосиски куда лучше тех, которые Кенни берет по продуктовым талонам. Мистер Гаррисон пытается рассказать им что-нибудь о природе, но выясняется, что он боится леса ничуть не меньше, чем Твик. До реки они так и не доходят, хотя мистер Гаррисон говорит, что она должна быть где-то рядом. Они бестолково ходят по дорожкам, и мистер Гаррисон вопит: — О нет, это следы кабана, пойдемте отсюда, пока он не прибил нас к чертям! Зато таким образом Кенни узнает, как выглядят следы кабана. К вечеру холодает, и на холоде зефирки остывают еще быстрее. Теперь очередь Кенни кормить Тимми, и поэтому все руки у него все липкие. Иногда он подносит их к огню, чтобы растопить сладость, чтобы сладость стекла вниз, но она только начинает блестеть. А Крейг сидит прямо напротив него, и зеферика на его палке уже превратилась в уголек. Ночью мистер Гаррисон закидывается валиумом и велит им вести себя хорошо. Он храпит на одной из верхних полок, а на полке под ним чихает от застаревшей пыли Кевин Стоули. Это хороший знак — Гаррисон от этого не просыпается. Мальчишки подтягиваются в середину единственной комнатки, рассаживаются в кружок и наслаждаются этим чувством, которое рождается глубоко в лесу, чувством, похожим на страх, но не являющимся им в полной мере. Это чувство изолированности, и легкая тревога — в лесу всем, а не только Твику кажется, что за ними следят. А в темноте ветки деревьев страшно скребутся в старые окна, и под ветром прижимаются к ним, как когтистые пальцы огромных и странных существ. Немного страшно, но от этого весело и хочется смеяться, и в голове словно становится щекотно. Они, конечно, рассказывают страшные истории. Кенни рассказывает о зубастой пизде — он слышал где-то такое выражение, и придумал, как ему кажется, самый замечательный рассказ ужасов про шлюху с шоссе I-70. Кайл рассказывает про диббука, мстительного еврейского злого духа, который вселяется в мертвецов. Стэн рассказывает о лесном маньяке, и его история подозрительно напоминает "Пятницу 13", но Кенни все равно нравится ее слушать. Твик рассказывает о деревьях-убийцах. — Чего? Что за бред, Твик? — Что? Посмотрите в окно. Деревья убийцы уже стучатся к нам! Они хотят нас всех прикончить! — Но это тупая история, — говорит Клайд. Впрочем, Кенни с ним не совсем согласен — деревья, гнущиеся от ветра, так и стучатся к ним, и липнут к стеклам, словно у них в самом деле есть недобрые намерения. Клайд рассказывает историю о старой ведьме, ее рассказал ему отец, а сам он тоже услышал ее здесь, когда еще не был старым. Это придает словам Клайда вес. Когда очередь доходит до Крейга, Картман лезет вперед него, и Крейг пожимает плечами: — Валяй. Картман говорит: — Знаете ли вы о красном грузовике, пацаны? Он говорит это таким тоном, что по затылку Кенни тут же взбегают искры мурашек, а холодный воздух, как назло, проникает сквозь стыки и щели старого домика, и лезет в горло. Хотя что такого страшного в красном грузовике? Их полно. Красный грузовик везет кока-колу, еще он раздавил Гейджа из "Кладбища домашних животных". Картман говорит: — Это огромный грузовик. Как две жопы мамаши Кайла. — Заткнись, урод, — говорит Кайл. — Сам же портишь свой рассказ. Но Картман не обращает на Кайла никакого внимания, он продолжает мягким, спокойным, не очень свойственным ему тоном. — Когда появляется этот грузовик, вы никогда не перепутаете его с каким-нибудь другим. С тем, который развозит кока-колу, например. — Или с тем, который убил пиздюка в кинце! — говорит Кенни, обрадованный тем, что Картман словно бы прочел его мысли. — Да, — говорит Картман. — Этот грузовик никого не сбивает. — Тогда чем же он страшен? — спрашивает Токен. — Тем, что он воняет. Как... — Ну давай, жиртрест, — говорит Кайл. — Вперед, удиви нас. Как моя мамаша? — Как между ног у его мамаши? — Как трусы его мамаши? Картман только качает головой. — Ну, вы сами все сделали, — говорит он. — Но грузовик к этому не имеет никакого отношения. Потому что он пахнет смертью. Он пахнет, как куча мертвых существ, и этот запах все обволакивает. Этот грузовик — как бы анти-фургон с мороженым, понимаете, пацаны? Фургон с мороженым такой радостный, и такой звенящий. А этот грузовик очень тихий, и воняет, и когда видишь его — хочется бежать, куда глаза глядят, так непереносим этот запах. Надо признать, у Картмана получается лучше всех. Кенни начинает мелко дрожать — этот запах ему знаком. Картман говорит: — Грузовик медленно едет по улицам, и весь город или городок, вроде нашего, охватывает эта вонь. А что у него в кузове? Что у него в кузове, ребят? — Мамаша Кайла? — спрашивает Баттерс, и Кайл швыряет в него "Руководством бой-скаута". — Нет, — говорит Картман. — Но спасибо, Баттерс. В кузове красного грузовика мертвые домашние животные. Он собирает их по всей стране, и в кузове его гниют собаки из Нью-Йорка, и кошки из Калифорнии, и рыбки из Алабамы, и, конечно, морские свинки из Колорадо. Все перемешаны в смрадном гниении... — Ну ты и урод, — говорит Крейг своим обычным, почти лишенным эмоций голосом. — Уродище просто. — Еще что-нибудь, Крейг? — спрашивает Картман. — Нет, — говорит Крейг. — Скучная история. Мне скучно. И он идет спать и, удивительно, когда Крейг разрывает круг, вся магия разрушается, и больше не хочется рассказывать истории, и вообще становится понятно, что пора спать. Вскоре и все расходятся, и никто не хочет слушать окончание истории Картмана, потому что она противная и грустная. Только Кенни обязательно нужно узнать, зачем и куда грузовик везет столько мертвых животных. Когда они ложатся, Кенни некоторое время выжидает, а потом спрашивает Картмана, зная, что Картман не спит, а злится на Крейга, непонятно за что — ведь злиться должен Крейг. — И зачем все эти животные? Куда идет этот фургон? — Кенни, ты тупой, — шепчет Картман. — Всем понятно, что фургон едет кормить смерть. — А где она живет? — В Небраске, братан. — Да, — говорит Кенни, немного подумав. — Похоже на то. Кенни закрывает глаза и старается представить другой грузовик — полный использованных женских трусиков с пятнами разных цветов, от нежно-розовых до сочно-желтых. Под колесами такого грузовика Кенни и погибнуть бы не отказался. С другой стороны, грузовик, который везет мертвых домашних животных, чтобы кормить смерть, все не выходит из его головы. Зачем кормить смерть? Может, чтобы она выросла большая? И смогла съесть человека, например. Мысль не то чтобы очень страшная — противная скорее. На Кенни, несмотря на отвращение, нападает дремота, а просыпается он почему-то в ужасе — в незнакомом месте, под сопение одноклассников, и звездный свет, холодный и страшный, льется в окно и заливает ему лицо, и Кенни вспоминаются и маньяки, и ведьмы, и деревья-убийцы сразу, а ведь ссать хочется нестерпимо, но выходить в лес так жутко. Кенни борется то со страхом, то с желанием отлить, а потом с койки поднимается Крейг. Он медленно одевается и выходит, когда еще темно. Кенни думает, что это его шанс — отлить, пока Крейг где-то рядом — не так уж страшно. Но, когда Кенни выходит, он не видит Крейга. Кенни быстро отливает совсем рядом с домиком, отчасти из страха, отчасти потому, что хочет достать струей до самого окна. Кенни думает, что скоро Крейг вернется, но Крейг все не возвращается. Деревья-убийцы, думает Кенни, или старая ведьма. Еще некоторое время Кенни ждет, а потом достает из кармана фонарик и начинает искать следы. Небо светлеет все быстрее, и деревья-убийцы отступают, оставляя в голове утреннюю пустоту. Следы Крейга ведут Кенни по узкой дорожке, и Кенни радуется, что лицо его закрыто — ветки не могут его поцарапать. Некоторое время Кенни идет за следами, а потом слышит гул и грохот воды. Надо же, а ведь они совсем чуть-чуть не дошли до реки, которую хотел показать им мистер Гаррисон. Крейг сидит на берегу, на большом скользком камне. — Привет, чувак, — говорит Кенни. — Привет, — говорит Крейг. — А откуда ты знал, что здесь река? — С отцом ходили сюда рыбачить, — говорит Крейг. Кенни несмело подходит ближе, садится на скользкий камень и упирается ногами в топкий берег у самой воды. Река широкая, и в утреннем свете она розовая, похожа на клубничную газировку. Кенни молчит, и Крейг тоже. У него все не кончаются камни, и вдруг один из них Крейг швыряет прямо в небо. Тогда Кенни спрашивает: — И что ты будешь делать? Крейг пожимает плечами. — Поеду в Денвер, зайду в "Тако Белл", а потом куплю другую морскую свинку. — О, — говорит Кенни. — Понятно. На щеке у Крейга маленький порез — наверное, знак, оставленный веткой на узкой тропе. Это странно — обычно Крейг такой аккуратный. А река красивая, и бурная, и полная жизни. Кажется, Кенни даже видит, как в ней плескается, прыгает рыба. Вдруг Крейг говорит: — Почему это должно быть так? У него очень спокойный голос и сейчас, вопрос совсем не дрожит в холодном утреннем воздухе, не кажется испуганным. Кенни молчит. Он знает, что нужно молчать. — Почему, — говорит Крейг. — Эта река такая красивая, если Страйпи умирает? Почему тут полно рыбы, и все рыбы живые, а Страйпи должен умереть? Это грустно: почему вообще каждый (или почти каждый), кто пришел в этот мир, сам того не желая, должен полюбить его и покинуть? У Кенни тоже нет никаких ответов, хотя он и знает чуть больше. Крейг говорит: — Это не очень-то справедливо. Кенни кивает. Крейг говорит: — Мне придется завести нового Страйпи. Он делает вид, что это нормально, но Кенни знает, что даже когда твою следующую морскую свинку зовут точно так же — это не то же самое. — Он будет на него похож, — говорит Крейг с тем же убийственным спокойствием, а потом запускает еще один камень в небо. — Тупая смерть, — говорит Кенни. — Всегда невовремя. Крейг смотрит на него, чуть склонив голову набок. Потом он говорит: — Да. Почему Страйпи решил умереть именно, когда мне надо было идти в поход? Чуть погодя, он спрашивает: — И не лучше ли было остаться с ним? Кенни пожимает плечами, и они снова долго молчат. Потом Крейг говорит: — Надо было чаще выносить его гулять? Кенни снова не отвечает, потому что на эти вопросы ответов нет. Но он рядом, как всегда рядом смерть. Крейг говорит: — Я хотел бы, чтобы мы были вместе всю жизнь. Голос его ничуть не меняется, но Кенни все равно печально. Крейг говорит: — Тупая река такая красивая. И правда, уже розово-золотая, нежная, как ткань, а вдалеке бурлит белой пеной. Крейг говорит: — Ну и ладно. Все живы, потом все умерли. Кенни тоже ищет камушек, он легко ложится под пальцы и улетает далеко, плюхается в воду на середине реки. Но ни один камушек не долетит до ее конца, как ни старайся. — Но я злюсь, — говорит Крейг. — И меня это бесит. Крейг кидает еще один камень — куда дальше, чем Кенни, но все равно недостаточно далеко. И Кенни говорит: — Ну, ты все еще можешь его любить. Крейг смотрит на него, а потом потирает порез на щеке. Он, кажется, вообще об этом не думал, и эта мысль, вроде как, делает все, если не легче, то правильнее. — Ладно, — говорит Крейг. — Пошли обратно. В утреннем свете, розово-золотом, он уже не кажется таким бледным.