После длительной разлуки

Уже много лет прошло с того момента, как гномы ворвались в дом маленького хоббита. Они разгромили не только его кладовку, но и перевернули всю жизнь с ног на голову. И вот уже на следующий день благородный и многоуважаемый сквайр Бильбо Банго Бэггинс вышел за круглую, зеленую дверцу и отправился навстречу приключениям… Полурослик сделал несколько шагов, беззвучно шаркая ступнями по мягкому ковру, а затем плюхнулся в любимое кресло напротив камина. Он очень устал, годы брали свое: на ладонях вздулись вены, которые обтягивала тонкая старческая кожа, морщины покрыли лицо, в когда-то пшенично-русых кудрях проглядывалась обильная седина, а некогда яркие глаза заметно потускнели. За столько лет он очень многое повидал и очень многих отпустил. Ведь даже для хоббитов он прожил слишком долго, вовсе не желая того. Он хранил в потускневшей памяти все прошедшие моменты жизни и берег в сердце воспоминания о тех, кто когда-то его покинул. И вот он вновь им поддался — уже в который раз его душа покидала зеленые холмы, поля, ручейки и речки славного Шира, и он, как впервые, увидел перед собой отряд из двенадцати гномов и их предводителя — великого короля без королевства Торина Дубощита… Тело словно наяву окутало тепло, а чужие сильные руки обхватили его плечи и талию в нежных объятиях на горе Каррок. У Торина был низкий, бархатный голос, от которого сердце Бильбо замирало, а после заходилось с новой силой. Он ругал его, говорил, какой все-таки безрассудный, самоотверженный хоббит достался им в виде счастливого числа, а тот, казалось бы, был только рад, да сначала он, готовый выслушать новую тираду упреков и ворчания, растерялся, но эти согревающие нотки в интонации приводили его в восторг. В голове возник очередной образ: отряд из тринадцати гномов, хоббита и одного волшебника — они сидели перед тлеющим костром, угли были еще теплые и от каждого дуновения ветра начинали трепетать и алеть. Все спали, звучно похрапывая, только Торин сидел, опершись на поваленное бревно спиной, и смотрел на костер, прислушиваясь к каждому шороху. Время близилось к рассвету, когда Бильбо проснулся, он немного поерзал на своей лежанке, затем откинул походное одеяло в сторону и приподнялся. Первым, что увидел спросонья хоббит — мрачного предводителя их самоубийственной миссии. Он сам не заметил, как неприлично долго смотрел на эту отрешенную и величественную фигуру перед собой. Вдруг Торин тоже поднял свои глаза, встретившись с ним взглядом. У них какое-то время продолжался немой зрительный контакт, они не отрывались друг от друга ни на секунду, отчего Бильбо показалось, что он тонет в этой морской синеве глаз, подобно в затягивающем омуте. Именно в тот момент у него впервые что-то защемило в сердце. А также он помнил, как они покинули чудесную долину эльфов Ривенделл. Они тогда пробирались среди Туманных гор, как вдруг они невольно стали жертвами боя великих каменных великанов. Земля ушла у Бильбо из-под ног, он повис на уступе и держался из последних сил, и вот когда уже начал прощаться с жизнью, подоспел некто иной, как сам Дубощит. Он легко подтянул маленького хоббита вверх одной рукой, словно тот ничего не весил. Торин чуть было не сорвался сам, он рисковал жизнью и участью всего похода ради одного его. Бэггинс тогда был шокирован и тронут до глубины души, но вслед за этим моментом последовало раскатистое: «Не надо было его брать. Ему не место среди нас». Тогда хоббит обомлел и поник, вжав голову в плечи, словно хотел спрятаться от всех присутствующих. Этой же ночью на ближайшем привале он собрал вещи и бесшумно покинул пещеру, напоследок попрощавшись и поговорив по душам с Бофуром, который стоял тогда на часах. Только вот не спалось не только веселому и понимающему гному. Вслед за хоббитом прокралась высокая тень, чужие мозолистые пальцы легли на хрупкое запястье, немного болезненно и небрежно его стиснув. Бильбо обернулся и встретился все с теми же холодными, безразличными глазами, в которых тонул не так давно у костра. Торин не проронил ни слова, никаких извинений, просьб остаться — ничего, что не подобало бы высокомерному и гордому королю. Свободной рукой он взял Бильбо за круглый подбородок, склонился к его лицу и прикоснулся сухими, немного потрескавшимися от ветра губами к чужим, куда более мягким. В этом действии не было страсти и желания, только легкая нежность. Он даже не был долгим, словно Дубощит лишь на пробу совершил это, пока у него еще была возможность. Он всегда бросал грубые и неласковые слова, хмурые и презрительные взгляды, но вот только действия его с этим поведением больно сильно разнились. К примеру, случай с троллями, когда Торин первый сложил оружие и остальным приказал сделать то же самое, добровольно сдавшись в плен из-за одного неуклюжего хоббита или сейчас вот с обрывом… Казалось, он сам не мог в себе разобраться и понять, почему так поступал. Даже Бильбо, который был непосредственно вовлечен в эту странную игру, это было не подвластно. Но сейчас он осознал одно. Этот ненавязчивый трепетный поцелуй так и говорил: «Не уходи». Не сказать, что это был первый поцелуй Бильбо, но точно тот, который заставил его сердце биться чаще. В его доселе одинокой жизни это был момент, когда он почувствовал себя кому-то нужным… Еще в воспоминаниях вертелось, как несносные гномы по имени Фили и Кили вечно доставали его, они очень сильно любили подшутить над маленьким, забавным, пухленьким сквайром, похожим на кролика. И когда некоторые шутки заходили слишком далеко, на его защиту вставал его любимый Торин, спасая от шалопаев-племянников. И даже когда проклятие овладело сердцем короля, он остался им — величественным и благородным Торином Дубощитом, полноправным королем под горой и уже почти главой всех кланов гномов. Они оба всячески пытались помочь друг другу, заботились, несмотря на то, как быстро Торином овладевала жажда золота. И не было страшно, когда в порыве гнева после очередного неудачного поиска Аркенстона он кидал в голову подносы, кубки, да всё, что под руку попадётся. Все же хоббит был первым, кто проникнул в сокровищницу Трора и нес непосредственную ответственность за неудачную добычу камня. Но всегда после этих сцен в синих, как море, глазах будто исчезали темные огоньки и наступало короткое прозрение, он тут же бежал к хоббиту, поднося ему различные подарки, от которых Бильбо всегда пытался отказаться, но в результате следовал твердый приказ, и вот он уже прижимает к груди очередную безделушку, правда, никто не запрещал Бильбо тайком пробираться сокровищницу и все возвращать. И вот как-то раз после такой ссоры Торин вновь приходит в спальню к своему любовнику. Она уже не была такой пыльной и грязной, как остальные комнаты, в свободное время чистоплотный хоббит навёл в ней прекрасный порядок. И вот мысли Бильбо перенесли его в тот злополучный день на Вороньей Высоте. Словно вживую, перед ним предстало распростертое на льду тело Торина, истекающее кровью от многочисленных ран, в голове вновь послышался хриплый, приглушенный и совсем слабый голос. — Прощайте, мой любимый и навеки единственный господин взломщик, возвращайся к своим книгам и креслу, сажай деревья, смотри, как они растут. Если бы больше людей ценили свой дом превыше золота, мир был бы намного лучше. Я… Я люблю тебя, Бильбо Бэггинс… — изредка прерываясь на болезненный стон, позволяя себе такую слабость перед любимым, он в последний раз взглянул на своего хоббита, уже начиная смотреть сквозь эту маленькую фигуру куда-то в пустоту, что распростерлась перед ним. Бильбо не мог тогда сдержать слез, он прикрывал рот тыльной стороной ладони, чувствуя невыносимую боль, что пронзала и так давно израненное сердце. В этот самый момент, когда сердце его возлюбленного перестало биться, разгоняя по венам горячую кровь, вместе с ним умерло и что-то в Бэггинсе, если не все. Они никогда не признавались друг другу в чувствах, все именуя эту связь между ними дружбой. Да, они часто целовались в укромном месте, прикасались к телам друг друга, упивались лаской, и без страстных ночей, конечно же, не обошлось, как к примеру после пирушки в Озерном городе, только вот с их уст никогда не срывались клятвы, обещания и признания в любви. Эти невысказанные чувства всегда висели напряжением в воздухе, были тяжелым грузом на их сердцах. Первым поддался порыву Торин, это были его единственные слова любви к родной душе, и… последние. А Бильбо так и не было суждено озвучить их другому, он так и остался с ними до конца. Глаза сами собой стали слипаться, пришлось посильнее натянуть плед на колени и прикрыть усталые веки. Постепенно Бильбо задремал у камина, а после и сам не заметил, как провалился в глубокий сон прямо в кресле. Прошло много времени, прежде чем он проснулся. Бильбо резко распахнул глаза и начинал оглядываться вокруг, не понимая, как умудрился проспать всю ночь в таком неудобном положении. Беглый взгляд остановился на ладонях… «Ни единой морщинки», — пронеслось в его мыслях, заставив впасть в ступор. Они выглядят так же, как в пятьдесят, да и неудобства в теле, что должно было затечь от такого положения, практически не сообщали о себе. Буквально подскакивая с места, он быстрым шагом подходит к зеркалу и начинает всматриваться в свое отражение. Ни благородной седины, ни других отличительных черт, что выдавали бы его возраст, оно абсолютно такое же, как выглядело много лет назад. Бильбо уже совсем ничего не понимает, даже на пробу щипает себя за руку, чтобы проверить, не спит ли он до сих пор. Но сумбурный поток мыслей прерывает стук в дверь. Это раздражает его, Бильбо хмурится и громко произносит, чтобы услышали его непрошеные гости. — Нет, спасибо, хватит с нас гостей, поздравлений и дальних родственников, — но стук в дверь настойчиво повторяется, и тогда Бэггинсу приходится все же оторваться от зеркала и направиться к двери. — Ох, неужели в свой собственный день рождения невозможно остаться в покое? Это мое единственное желание! Если это ты, дражайшая Лобелия Саквилль-Бэггинс… — ворчал он, но не успев до конца выразить свой праведный гнев, его пальцы легли на ручку двери, и он приоткрыл ее, да так и замер, обомлев. Прямо сейчас на пороге его Бэг-Энда стоял сам Торин Дубощит. В его бороде затерялась легкая улыбка, руки были сложены на груди, а облачен он был все в ту же накидку, что была на нем в первое посещение этого места, глаза его были вновь живыми, а на теле никаких ран. — Т…Торин! Если это действительно сон, то я не хочу просыпаться вовсе… — только и воскликнул Бильбо, сразу же накинувшись на шею Торину, цепляясь за него своими маленькими ручками, которые совсем не желали отпускать. По щекам прокатились слезы, опаляя их и делая влажными. Бэггинс уже давно не плакал, но часто забывался в бесслезных рыданиях, что не приносили успокоение в сердце. Но теперь причиной его всхлипов было вовсе не горе, а радость. — Я… Я люблю тебя! — наконец выпалил он слова, что долго не давали покоя хоббиту, заставляя его жалеть всю жизнь. Они еще долго простояли так, прижимаясь к друг другу и наслаждаясь чужим дыханием и теплом после столь долгой разлуки. Первым их уютное молчание прервал Торин, что успел зарыться носом в макушку головы Бильбо, вдыхая аромат выпечки и различных пряностей, среди которых особенно выделялась корица. «Как сдобная булочка», — в очередной раз подумал он, оставляя эту мысль, греющую сердце при себе. — Прости, я заблудился. Надеюсь, успеваю к чаю? — Ха-ха, надеюсь не целых два раза? — вдруг звонко засмеялся он и, чуть погодя, добавил: — И да, как обычно — чай ровно в четыре. — Ой, дядя, вы, конечно, умеете доводить дам до слез, — вдруг раздался знакомый веселый голос, и из-за спины мужчины вышло еще два гнома, которых Бильбо, к своему удивлению, до этого совсем не замечал, как и их подначивания «поцеловать свою принцессу» да улюлюканье. — Аж сердце разрывается видеть Бильбо в таком состоянии, да вы настоящий гоблин, дядя! — подметил Кили. — Э-это я от радости, — утирая лицо тыльной стороной ладони, пробормотал он. — Божечки, ребята, я вас так рад видеть! Проходите скорее в дом, — в очередной раз хлюпнув носом и быстро потянувшись за носовым платком, на котором были вышиты две аккуратные буквы «б», произнес Бильбо, казалось, это все, что он мог сейчас сказать. Он взял большую, грубоватую и мозолистую ладонь Торина в свою, ведя его за собой.