Часть 1
19 мая 2023 г., 20:12
В одной из провинций Подмосквуэ жил-был мальчик. С детства любил он музыку, но работать ему приходилось на ферме. Куры там, утки, отряд гусей и прочая живность. С гусями так он вообще дружил нежно, кормил их вовремя, на речку поплавать водил.
Дачники как-то, заезжие, яблок у них оборвать хотели, увидал то Юнги и через двор соседний вышел с отрядом гусей. Ох, как те ворюг этих гнали, как гнали… Дачники по незнанию в реку было сиганули, ну, чтоб спастись…. Не спаслись.
И вот однажды в сию провинцию, да еще и в гости к его родителям приехала пара семейная, Бан Шихёк и жена его SliFFka Ксю. Ну, типа фермерский туризм и прочие чуда цивилизации.
Присмотрелся к парнишке Шихёк — больно тот дерзок был, да и двигался чуднО. Уж что-что, а глаз находить артистов у него наметан. Зря, что ли, он муж такой невероятной женщины? А уж когда парень натравил стаю гусей на него, тот и вовсе рассудком повредился, спасаясь, и предложил в обмен на жизнь свою поехать с ними в Москвуэ, карьеру музыканта строить.
Спустя неделю, как туристическая виза закончилась, приехали Шихёк и Юнги в Москвуэ. Трудности небольшие были, не ожидал он, что у парнишки, несмотря на жисть на ферме, какой-никакой, а музыкальный инструмент имелся, и в машину его едва-едва уместили.
По приезде Шихёк парня в общежитие определил, комнату свободну да отдельну выделил. А в общежитии том, в конце коридора, жил-был исчо один мальчик, Пак Чимин, тоже Шихёком найденный в провинциях Подмосквуэ. Но вот ведь незадача кака, Чимин-то знаменит был уже, пару песней на публике спел, про любовь и то, как мих мармеладных драть. Звезда, одним словом. Пусть и начинающая.
С репетиций, значит, в комнату Чимин возвращается, а тут в коридоре… ммм… навозом пахнет. Неспеша идет, возле каждой двери принюхивается — откуда запашок? Знакомый такой, неужто бабка и дед навестить приехали?
Подошел он поближе к той комнате, в которую Юнги заселился, и нахлынули воспоминания детства, как сам он у бабушки в провинции Подмосквуэ хвосты курятам крутил да яйца собирал. Яблоки у соседа воровал, через забор тогда прыгать, аки акробат, как раз и научился… Защемило сердце у доброго парниши.
А дверка, сука такая, от сквозняка приоткрылась, немножко совсем, настолько немножко, чтобы Чимин своими миндалевидными глазами рассмотрел простого парня Юнги. Так вспыхнуло от воспоминаний теплое чувство в груди. А может, и не от воспоминаний вспыхнуло, а от колыханий прекрасных бабочек в животе. А может, вовсе и не бабочки то были, а газики в кишечнике, перистальтика и все такое, кто ж его сейчас разберет, кто и что колыхал? Наприсматривался Чимин к парню новому так, что решил — пора уходить, ну, пока бабочки и газики не объединились и атаку не начали на организм.
Сбежал он в комнату свою планы по завоеванию нового соседа строить. Такие планы, чтоб наверняка. Весь вечер сидел Чимин в интернетах, читал статьи о том, как завоевать и покорить незнакомца. До того начитался, шо сам не понял, откуда запах такой идет, ну вот когда картошку да на сале домашнем жарят, прям так жарят с душою. Думал, это с голоду и от советов «приготовьте любимое смузи из моркоуки и украсьте стеблем сельдерея, и сей шедевор кульнарии со словами "Я разглядел тебя благодаря морквуэ" поднесите».
Выглянул Чимин в коридор, а там запах еще резче, еще четче. Вышел, огляделся — свет горит только на кухне и тот приглушен, слышно только, как картоха и сальце на сковороде шкварчат. Чимин тихо (научен был тихим быть, когда у соседа в саду шарился да яблоки пиздил) прокрался на кухню, зашел, да так и остолбенел. Стоит, значит, его сосед новый в труселях таких, их еще семейниками зовут, и картоху жарит. Мурчит тихонько мотив незнакомый. Была не была, ринулся в бой Чимин.
— Кхм-кхм… простите великодушно, но не пригласите ли Вы меня на ужин. Морква закончилась, сельдерей и тот подвел, чужу жизнь вырастил на стеблях.
Обернулся Юнги, ничуть не смутившись ни труселей своих (они, кстати, в ромашку у него были, новые купил, Москвуэ ж покорять поехал), ни соседа. Все по красоте, и вообще, чего ж он парня-то смущаться будет. Да так и замер. Стоит напротив него парниша, словно с лагерю злобного да от врагов спасенный. Глазищи… ВО! Щечки… ВО! Губы так совсем… ВООООО!!! Волосы взъерошены, футболка размеров на пять больше, шорты ножки тощие не скрывают.
— Тебя шо, не кормили? Какая к чертям морква? Ты когда ел-то? — спрашивает Юнги.
У Чимина аж в зобу дыхание сперло. Не врали-таки, совет с морквою действует!!! Очнулся, когда его за стол усадили и полнехонькую сковороду картохи, с салом нажаренной, перед носом поставили. Мало того, у Юнги-то еще банка огурцов соленых была. И бутылка самогону. Домашнего.
Чима сидит, глазьями своим луп-луп, не понимает, как тот все протащить-то смог. У них же ж, как у звездных звезд, диета на моркве, а тут вон оно, изыски какие!
Сел Юнги напротив Чимина, вилки на стол положил, в стаканы по чуть-чуть самогону налил.
— Юнги, — и стакан поднял, за знакомство, мол.
Чимин свой стакан поднял.
— Чимин, — и залпом, пока не отобрали, бахнул. Потом живо схватил вилку, насадил шкварку сала и дольку картохи, и запихал все рот.
Тот стон, что он издал, когда жевать начал, заставил Юнги закинуть ногу на ногу. Жизнь инопланетная, видимо, та самая, что из сельдерея отца-одиночку сделала, вздрогнуть заставила то, что давненько не дрожало.
Таких стонов Юнги исчо не слыхал. В деревне-то Подмосковной девки какия? Гаркнет так, что все вовнутря вожмется и исчо защиты попросит. А тут… Он и не думал, что парни способны таки стоны издавать. Мысля шальная мелькнула: «Как же он, возможно, стонать еще может, коли от картохи с салом да пятидесяти грамм самогону таки звуки?!»
— Ты ешь-ешь давай, вон дохлый какой, ручонки, словно веточки, а ноги, ноги-то, как две спички, я тя откормлю, где эт видано, мужик дохлее девки шоб был. Завтра бульон сварю из петуха домашнего, он все равно ебанутый был, вот матушка мне его и зарубила.
Чимин аж поперхнулся. Все-то этот, с ромашками, рассмотреть успел, и ноги, значит, и руки. Только вот комплимент какой-то уж больно странный…
Разговорились, выяснилось, что оба из провинций Подмосквуэ, однако у Чимина в роду корейцы были, поэтому глаза узковаты, а не от голоду это вовсе, как Юнги подумал. Когда они по третьему стакану навернуть собирались, на кухню заглянули два парня. Чимин их мельком видел до этого, они этажом ниже жили, дуэтом выступали и были «геями». Ну, это так, для виду, Шихёк-то не дурачина, в трендах шарил и, когда шумиха с законами против геев поутихла, выпустил дуэт, где два гея о любви поют.
Таки вот, заглянули к ним на кухню эти самые «геи», на предмет не найдется ли морквы да сельдерею, а то в 12 ночи без сельдерею не спится. Юнги хмыкнул, достал с полки исчо два стакана, налил, а рукой махнул на стол, там, мол, вилки, хватайте да присаживайтесь, только табуретка одна осталась, и та шаткая, как парад эквилибристов.
Парни подорвались живенько, тот, что на девчушку похож причесочкой, уселся и ноги растопырил так, словно кран подъемный опоры кинул, а второй на коленочки к нему скромнехонько уселся.
— Тэхён. У меня глаза как у корейца. Это потому, что я бурят, сейчас просто мода пошла на китайцев, но я вот бурят, — сказал тот, что сверху приземлился.
— Чонгук. Чистокровный кореец я. Но в Москвуэ родился, маман в командировку послали, вот и получился кореец-москвич.
Юнги присмотрелся к парням, ничего такие, поговорить за сигареткой можно.
— Чонгук, вот гляжу на тебя и не понимаю, у тя мускулы откуда такие? Неужели на морквуэ наел?
— На морквуэ такие не наешь, спортсмен я, — брякнул обиженно Чонгук.
Когда Техён начал живехонько орудовать вилкой, Юнги тихонечко так, ну, почти без палева, подвинул сковородень к Чимину, зыркнув: ЕШЬ, ПОКА НЕ СОЖРАЛИ!
Час спустя парни допивали за знакомство уже вторую бутылку, Чонгук намывал сковороду, напрашиваясь тем самым на завтрашний завтрак, который через четыре часа.
***
Проснувшись в 5:45, ну, как на ферме-то уже привык, Юнги из чехла от гитары достал кабачок, лоток с десятком яиц вытащил из чемодану и в труселях своих с ромашками пошел готовить завтрак. Надо же ж откормить соседа-узника. Стоны которого, когда тот наяривал картошку, Юнги приготовленную, полночи снились, особенно тот самый, первый, после рюмки. Хотелось бы и день с них начать, так сказать, на радость дня. Для начала Юнги обжарил хлеб — тосты, все дела, он же ж в Москвуэ как-никак, со звездою завтракать будет. Пожарив шесть штук, хотел уже было заняться яичницей, но, вспомнив про бурята Тэхёна и корейца-москвича Чонгука, поджарил еще десять кусочков. Сгонял в комнату за литровой банкой клубничного варенья и еще десятком яиц. Приступил к жарке яичницы, с лучком да еще и кабачком, почти ПП-завтрак. Он уже заканчивал готовку, когда на кухню, шаркая тапками, вошел его сосед. Слегка опухший. Глазюки, словно две щелочки. Губешки, и без того пухлые, вообще вон на пол-лица. В розовой шелковой рубашке и коротеньких, таких же розовых, шортах, которые едва-едва выглядывали из-под этой самой рубахи. Юнги сглотнул. Та самая инопланетная жизнь заставила икнуть, а член снова вздрогнуть. — Ты бы это, того… оделся бы, что ли, — буркнул Юнги. — Давай-давай, живее. И завтракать приходи, а то вдруг геюги ща на запах прибегут и сожрут все. Бурят-то, пока ты огурец обсасывал, на картоху налегал о-го-го. Чимин, с трудом поняв, какие геюги, какой бурят, не спеша развернулся, постоял, выдал: — Юнги, доброе утро. Ты это… тоже штанцы хоть натяни, ромашки на трусах шикарны, но рановато еще букеты на стол ставить, — и, хмыкнув на ходу, пошел до комнаты, переодеться. Юнги опустил взгляд. Он стоит посреди кухни в одних труселях, и член привстал, словно суслик в ромашковом поле, выпирая бугорком. Не шибко, конечно, но тут смотря с какой стороны посмотреть. — А-а-айщ, противный, тебя-то куда понесло, на Машку в селе не вставал, а тут устроил мне. Падай взад, окаянный. Бросив лопатку на столешницу, он бодренько помчался в комнату, натянул треники и футболку, и так же быстро помчал обратно на кухню, пока на эту самую кухню не совершило набег корейско-бурятское иго. Чимин вернулся в комнату, стянул с себя пижаму, надел вчерашнюю футболку, достал шорты цветастые, пятнистые такие, яркие, словно поднос жостовский, только шорты. Дойдя до ванной и ужаснувшись отражению в зеркале, начал живехонько приводить себя в больменьевский порядок. Его больше пугал не вид, скорее то, что через два часа нужно быть на тренировке в бассейне, а тренер Блю Марлин та исчо пиявка. Учует запашок алкашки или отечность каку на тебе разглядит — плавать заставит до тех пор, пока нудл на дно не потянет телеса бренные, и похуй, что он не тонет, тренер ушатать так могет якорем, вместе с нудлом под воду уйдешь махом. Вернувшись на кухню после утрешних процедур, Чимин охуел. За столом уже сидели: бурят Тэхён, москвич Чонгук, коллега по танцам Хосок. — Я, — говорит, — на запах пришел, мне в ночи снилось, как картошку жарят и едят, и всё без меня. Юнги стоял около плиты и никого не подпускал, заявив, шо пока не явится «узник сего дома», никто ничего не получит. Поэтому парни сидели смирно, кто на чем, и если вчера вечером табуреток было всего три, одна из которых для эквилибристов, то сейчас появились дополнительные, раскладные, ну, такие, как у рыбаков и туристов. На столе уже стояли какие-то закуски, пузатый чайник и тарелки. Судя по запахам, Чимин и Хосок сегодня точно пойдут ко дну на тренировке. Когда он присел за стол, Юнги передал тарелки с гренками, заметив, что банка с вареньем непозволительно близко и уже открытая (!!!!!!!) стоит подле бурята. «Бля, где же моя стая гусей, когда они так нужны», — мелькнуло в голове у Юнги. — Чимин, ты давай, бери тосты и мажь их джемом, — рыкнул он, чтоб Тэхён этот услышал. Хотя Тэхёна тоже бы откормить не мешало, тоже вон ручонки хворые какия. — Тэхён, и ты ешь давай, вы, бля, на морковке этой как выжили-то тут? После завтрака парни разошлись кто куда, на тренировки, репетиции, к учителям. Юнги же пошел на прослушивание со своими набросками в офис к Шихёку. Тот для приличия поинтересовался, как парнишка устроился на новом месте, не обижают ли? Грешным делом мелькнула мысля, что обижать не обижают, но пожирают его еду так, что дай божечки запасов хватит всего на неделю, а не на пару месяцев, как маменька прикидывала, пока упаковывала кабачки, яйцы, сало и десять литров самогону (ну, чисто для лечения) по футлярам от инструментов. — Ты, — говорит Шихёк, — видево-то удали то, ну, то самое, где гуси меня сожрать хотели. — Удалю, конечно, не переживайте, — ответил, а у самого уже в голове план назрел, что с таким видево он точно не пропадет. «Была не была», — решил Юнги. — А Вы маменьку мою откуда знаете? — спросил он у Шихёка. — О! С маменькой твоей нас супруга моя познакомила. Они как соберутся вместе: жена моя прекрасная; тренер ваш, ну, с ней ты скоро познакомишься; учитель русского языка Прима — она вас всех «гыкать» да «шокать» живо отучит; педагог по кибербезопасности Ирия, — в сети-то про тебя после дебюта знаешь, что писать будут — так вот она научит, что хуярить в ответ вражинам… Ой, отвлекся я чтой-та, так вот, как соберутся они у нас в доме своей шайкою, я только и поспеваю что по магазинам бегать, все соджу да ром в округе скупаю, они ж знаешь какия, пока неделю бухают, лучше не соваться, иначе пиздец. Как-то я в магазин сходить забыл вовремя, так они толпою сами пошли. В итоге угнали у артистов каких-то упряжку коней с каретою, на ентой самой карете к клубу подкатили и тамошних петь научили «как надо, а не просто рот открывать», еле откупил их тогда от полиций. «Вот это да, вот это маменька отжигает, а с виду-то строга и сурова…» — мелькнуло у Юнги в голове. Тут не только видео, тут еще и маменькой в гостях шантажировать можно. Покамесь они всё обсудили, покамесь ему екскурсию провели, выдали расписание занятий, уже и день к концу клониться начал. Дал ему Шихёк на завтра вольную, а с послезавтра наказал приступать к занятиям. Вернулся в общагу Юнги немного опешившим. Шутка ли, таку ценную информацию про маменьку выведал. Решил шибко не заморачиваться с ужином, сходил в магазин, что на углу общаги был, купил хлеба черного, душистого, купил селедки, аж три штуки взял, хули, теперь ртов то вон уже четыре штуки. Вернулся, картоху варить поставил, исчо одну банку огурцов подготовил, самогонки бутылку в холодильник поставил. Тут на кухню вползли Чимин и Чонгук. Чимина тащил на себе москвич, закинув руки узника себе на плечи, тот так вообще едва живой был, ноги свои тощенькие ель-еле волочил. — Вы это чего такие? — Ужин скоро будет? Это его плавунья наша загоняла, а он с отвычки да с самогону выдохся… — Эт все от недоедания и морквы вашей, совсем усохли, — буркнул Юнги. — Юнги-и-и-и, — жалобно позвал Чимин, — ты мне это, не наливай сегодня, пожалуйста, и еды не накладывай, я чаю выпью, и все, а то я еле выжил… — Ну что ж, сдаю тебе соседушку и пойду свою Снежиночку реабилитировать, а то тоже едва живой, — сказал Чонгук и поскакал живеньким козликом на свой этаж. Когда Юнги поставил на стол тарелку с разделанной селедкой, картоху прям в кастрюле выставил, открыл огурцы и достал с холодильника запотевшую бутылочку самогону, Чимин застонал: — Да ты, блять, издеваешься… — и поперхнулся зеленым чаем. В этот момент на кухню зашел Чонгук, таща на себе Тэхёна, а тот, увидев накрытый стол, уж больно живенько для хворого сполз с крепкой спины и занял свободную табуретку. На его «счастье» это оказалась та самая, эквилибристическая. Бурят, словно профессиональный акробат, покрутился на месте вместе с этой самой табуреткой, чудом не наебнувшись, успел ногами зацепиться за ножку стола. Чонгук сел на свободную табуретку, поближе к Техёну, ногой зафиксировав свою Снежиночку для пущей надежности. Юнги, закончившему приготовления и накрывшему стол полностью, ничего не оставалось, как поднять узника Чимина прям вместе с чашкой зеленого чая и усадить себе на коленки. Хуетень эту зеленую он отобрал, всунул Чимину в руку вилку с насаженным куском селедки и пододвинул ближе рюмку. — Пей и ешь. Ты ж, бля, как Титаник утопнешь к хуям, ежели в бассейне слив откроют. Засосет и не высосет. Тэхён гаденько захихикал. И если в первую ночь, при знакомстве, парни душевно посидели несколько часов, то сегодня уже после третьей рюмки Техён вырубился, снова чуть не наебнувшись с табуретки, ладно Чонгук вовремя словил и внаглую Снежиночку отнес на руках в комнату Чимина. Которого активно накармливал Юнги, приговаривая при этом: «Завтра лук, укроп на окне высажу, а позже, как с календарем лунным сверюсь, перцы да помидоры на подоконнике выращивать буду. А то в магазинах химья одна, ни еды, ни вкусу». К моменту возвращения Чонгука Чимин уже сладенько сопел у Юнги на плече.***
Проснувшись в четыре часа от подозрительных причмокиваний и постанываний у уха, Юнги не понял, кто да как смог придавить половину его тела к кровати, и вроде бы же не тяжко, но вот как-то странно. Разблокировав телефон, он осветил постель и замер. Раскидав свои руки-ноги-веточки, на нем спал, посапывая, Чимин. Уж что тому снилось, неизвестно, но он так мило причмокивал губами своими, теми самыми «ВООООО!», что Юнги чутка завис. Когда окончательно проснулся не только сам Юнги, но и, как оказалось, его член, он живенько ретировался в душ и готовить завтрак. После того, как парни разошлись на занятия, Юнги обследовал весь этаж, починил табуретку, сгонял в магазин, купил семена укропа, лука, набрал горшков, досок. Он-то фермер, ему не впервой таскать таку тяжесть. Сколотил на кухне лавку, а то на трех табуретках далеко не разгуляешься. В горшках на подоконнике семена высадил, налепил домашних пельмех к ужину. Только управился, как влетел Чонгук. — Какая на твоем этаже комната свободная? А то там на наш этаж Шихёк заселил хореографов, бдить будут теперь всех как не в себя, не пожрешь боле в ночи, коли там обитаешь. Переезжаем к вам! Юнги от неожиданности аж пельмешку выронил. В итоге Чонгук сам (!) перетащил в свободную комнату, ту, что к комнате Юнги поближе, все вещички Чимина, а в освободившуюся комнатень начал перетаскивать вещи свои и бурята. — Мы комнату одну занимаем, мало ли, папарации там, а у нас репутация геев, её надо блюсти, — пояснил он свои действа. Надо отдать должное, Чонгук срача после себя не оставлял, делал все быстро и чисто. К моменту возвращения Чимина и Тэхёна, все (ну почти все) было готово, и парняги с чистой совестью уселись за ужин, слушая рассказ Юнги о том, что растет в горшочках на окне. Спать они разошлись пораньше, назавтра предстоял тяжкий денёк. Кто, бля, составлял расписание, непонятно. Первым занятием с утра были танцы. И если Чимин-то уже звезда и упиздил к Хосоку с каким-то Сондыком, то Юнги досталась настояща ведьма! Церера была красива — глаз не отвесть, худющая аки штакетинка из забора, а волосищи, словно грива у коня — длиннющия, кудрявыя. А уж когда танцевать начала, Юнги вообще думал, что сломает себе хребет, ибо так люди не гнутся, как это делала она. Но, несмотря на все ее достоинства, не цепанула эта ведьма ни суслика в трусишках, ни разум.***
Четыре месяца спустя (и как Шихёк проебал этот момент) Юнги приехала навестить маменька! Приехала и привезла цельный багажник домашней еды, а то в городе-то химия сплошная. Как сыночку увидала по вечеру, руками всплеснула…. — Ирод! Ирод окаянный! Заморил дитенка!!! Ну ничего, ничего, сейчас я Ксюше-то позвоню, уж она ему наваляет пиздов… — и, достав из кармана халату цветастого телефон, ушла в комнату звонить Ксюшеньке. А Юнги так и остался столбом стоять у входа на этаж, где маменьку встретил. И тут ему в ногу ткнулся лбом его кот, жирный, серого цвета британец Мистер Ватрушкинс. Юнги взял его на руки — соскучился, чего уж там! — Тебя-то она на кой приволокла? — заговорил парниша с котом. А пушистый от переизбытка чувств от встречи с хозяином замурчал довольно, тычась в лицо мокрым носом. — Ты чего встал-то на проходе? — толкнул в плечо неизвестно откуда взявшийся Чонгук. В этот момент из комнаты Юнги вышла его маменька, и Тэхён (а где Чонгук, там и Тэхён обязательно) не теряясь, сиганул Чонгуку в объятия и начал активно так, со всей душой нацеловывать парня, словно сожрать пытался. А как же ж иначе, посторонние в общаге, значит, папарация, раз папарация, значит, под угрозой образ геев, который надо блюсти! — Эй, геюги, это маменька моя, отбой! — буркнул Юнги, услышав причмокивания. — Ууу, это что за очаровательная булочка? — заворковал за спиной Чимин, вышедший из комнаты на шум в коридоре, и потянул свои ручонки-веточки к коту. — Здравствуйте, мальчики, ужин я приготовила, на кухне все найдете. Мистера Ватрушкинса я привезла, сын, потому как не жрал без тебя ни-че-го, отощал совсем. Тэхён подавился слюной, глядя на этого самого тощего пятикилограммового кота, который уже развалился у Чимина на руках и мурчал. — Вам, мальчики, наверное, на завтра выходной дадут, шутка ли, я до городу доехала. Сейчас к Ксюше поеду, там и другие девочки подтянутся. Шихёку нынче не жить, ишь до чего довел, ирод окаянный. Всех заморил. А вы не стойте, не стойте, идите переодеваться да ужинать. И я пойду, заждались меня уже, — с этими словами маменька умчала собираться. — Вот это у тебя маменька, просто огонь, — восхищенно выдал Чимин, ему даже кот поддакнул, выдав свое «мррря» и тычась мордой в шею. После душа и прочих процедур парни собрались на кухне и принялись было за ужин. Ватрушкинс гордо восседал на углу стола, выделили ему отдельное блюдце, в которое подкладывали различные вкусняшки. Как же ж, надо откормить оголодавшее животное. Они уже разливали по третьему стакану, когда на их кухню ввалились два парня, напевая песню Чимина про медведей. Одного Хосоком зовут, вроде на завтрак забегал, а второго Юнги ещё не видел. « …ВЫ МНЕ УЛЫБАЕТЕСЬ СКВОЗЬ ПАЧКИ ОКНООО НА ПОЛКАХ ГРУСТИТЕ ВЫ НО И МНЕ НЕ ВСЕ РАВНОО ВСЕ ДНИ И ВСЕ НОЧИ ЙАААА ГРУЩУ ЛИШЬ О ВАААС…» — Ой, а вы это что такое тут делаете, — глупо хихикнул строгий препод-хореограф Сондык, который уже был слегка фортепьян. Хосок хихикал, стоя рядом, глаз его загорелся, завидев на столе бутылку. Ватрушкинс спрыгнул со стола и, задрав хвост, принялся знакомиться с гостями. И если к Хосоку на руки он пошел, когда те за стол присели (свой, типа, человек), то Сондыка невзлюбил. Ни погладить не дался, ни рядом не потоптался. А если же Сондык ручонки свои тянул погладить, шипел так, что аж Юнги охуел. Окончательно нелюбовь Ватрушкинса проявилась, когда, уже собираясь уходить, хореограф Сондык обнаружил в своем кеде ароматную кучу. Пришлось одолжить ему тапки. — Ух ты ж какой мужчина! Защитник!!! Сразу врага учуял, — пьяно хихикал Чимин, обнимая Ватрушкинса. Парни уже собирались расходиться, когда дверь на этаж с грохотом распахнулась. Техён с перепугу (папарации!!!) сиганул Чонгуку на колени со всего маху и снова присосался, довольно причмокивая. Имидж, ёпта! Гомон женских голосов раздавался все ближе, а потом на кухню ввалились маменька Юнги, тренер по плаванию, жена Шихёка и преподаватель русского языка, и учитель танцев, ведьма которая. За окном вход в здание подозрительно освещал проблесковыми маячками полицейский патруль. Тэхён, прервав поцелуй, осторожно отстранился от Чонгука, не слезая при этом с его колен. — А вы что это, уже на парочки разбились? — хихикнула жена Шихёка. — Тогда ты чего сидишь, как неродной, целуй его живо, — отвесила тренер по плаванию подзатыльник Юнги. Учитель русского языка и та, что супруга Шихёка, начали на мотив свадеб в селах орать: «ГО-О-О-ОРЬКО!!! ГО-О-О-О-ОРЬКО!!!» Маман Юнги, пошатываясь и нежно обнимая трехлитровую бутыль самогона, вдруг спохватилась: — Звездочки мои, нас же ж там такси, и-ик, ждет. Юнги, сынок, целуй мальчика, и мы свалим. Ведьма — и откуда в этой дохле силища такая взялась — подвинула табуретку прям вместе с Юнги к Чимину. Чонгук и Тэхён во все глазищи наблюдали за сим действом. Шутка ли, маменька сама из парня «геюгу» делает. Да и подруженьки у нее вон какие, помогают, сами не ведая в чем. Чимин сидел не дыша и заворожённо наблюдал за сим действом-гейством. Не отстранился даже когда Юнги, чуть наклонившись, неуклюже чмокнул его в губы. Не шелохнулся даже. «Ебааааа, какия нежные», — мелькнуло в голове у Юнги. В этот момент жена Шихёка (и откуда она ее только достала) ебанула залп хлопушкой! Маменька и ее подруженьки с чувством перевыполненного долгу покинули кухню, оставив парней и стол засыпанными конфети. — Что это было-то? — спросил Чонгук, пальцами вычесывая из волос Тэхёна разноцветные бумажные кругляшки. — Сам не понял, — буркнул Юнги, косясь осторожно на Чимина, который так и сидел, хлопая глазами и не сводя их с Юнги. Завершив трапезу, парни разошлись по комнатам отдыхать.
