... так и быть, побуду твоим принцем

Кавех был человеком искусства от кончиков манерно подпиленных ногтей, иногда плавно скруглённых, а иногда заточенных, как у тигра Ришболанда, покрытых прозрачным лаком, до кончиков солнечно-золотых волос, что частенько выбивались из того яркого примера абстракционизма, что Кавех упорно именовал причёской, лезли архитектору в глаза, но тот категорически отказывался идти к парикмахеру. Вся одежда Светоча Кшахревара: взрыв красок, буйство и цветов, и цвета. Самые невозможные сочетания, делающие его пёстрым, как попугаи в лесу Авидья, - сходства добавляли периодически появляющиеся в образе цветы от пышных падисар и пионов до мелких-мелких разноцветных гипсофил, - но весь образ, стоило собрать отдельные детали вместе, - будь то ярко-голубое перо в волосах, рубашка с цветным воротником и вырезами или плащ, и даже цветы в волосах или петлях на одежде, - выглядел гармонично и даже утончённо. Весь Кавех был таким: ярким, крикливым, чувствительным и чересчур эмпатийным, но - представлял собой гармонию в чистом виде, как иногда казалось Аль-Хайтаму, насколько бы иррациональной не была эта мысль, но, увы, Кавех отрицал рациональность как явление, и Хайтаму приходилось с эти мириться с переменным успехом. Кавех был пронизан, соткан из стремления к возвышенной красоте - квинтэссенция искусства в живом человеке. Весь Сумеру знал, что гениальный архитектор не только чертит по линейке, но и пишет картины в свободное время, - когда нет заказов, педантично уточняет Аль-Хайтам, как его сожитель. Картины Кавех или дарил, или продавал за гроши на Большом Базаре, лишь бы освободить место в доме: мольберты и тубусы с чертежами занимали добрую треть и так не большой комнатки, в которой чаще всего и работал архитектор, если только проект не требовал росписи на ватмане размером два на два метра. Одна из таких картин, кстати, висит в кабинете Секретаря: по секрету, это любимое полотно Хайтама из тех, что выходили из-под руки Кавеха. Огромный холст - полтора на два с половиной метра, на котором изображена лесная чаща. Свежие оттенки сумерской зелени, приглушённые лесной тенью, редко пробивающиеся сквозь плотные кроны золотистые солнечные лучи, в которых посверкивает на особенно широких листках капли росы, как маленькие золотые жемчужинки. Каждому, кто смотрел на эту картину в течение некоторого времени, начинало казаться, что он сам стоит в лесу, и вот-вот на него налетит лёгкий ветерок, гуляющий между деревьев. Никто не знает, как Кавех добился от своего Глаза Бога, чтобы картина действительно источала запахи: прохлада, свежесть, лёгкий привкус влаги и характерно мягкая пряность и сладость ранних цветов, распускающихся на рассвете. Но это единственная в своём роде картина - гений от искусства наотрез отказался раскрывать секрет изготовления шедевра, а Аль-Хайтам даже близко не подпускал любопытных к подарочному полотну, угрожающе сверкая глазами. Помимо живописи Кавех сведущ и в скульптуре и даже немного в гончарном деле, но не очень любит возиться с гончарным кругом или обтёсывать камень или дерево для будущей скульптуры, хотя ради своих друзей он и делает иногда исключения. Так, у Тигнари уже есть целая, бережно лелеемая, коллекция окрашенных деревянных статуэток редких или наоборот популярных растений со всего Тейвата, а Сайно может похвастаться качественно залакированным деревянным футляром для своей карточной колоды "Призыва Семерых". Но больше всего Кавех обожает находиться в движении, словно в противовес постоянному скрюченному сидению над чертежами. Танцы – это вторая его страсть после архитектуры, и Кавех, по мнению Аль-Хайтама, в этом даже слишком хорош. В дни, когда архитектор соглашается выступить на сцене с одиночным номером или парным танцем с Нилу, в театре заняты все места, даже стоячие, и Аль-Хайтам просто благодарит провидении за то, что когда-то оно свело его с труппой и теперь для него всегда зарезервировано самое удачное местечко: удобное кресло, рядом столик, сцена не настолько близко, чтобы заглянуть танцорам под юбки, а как раз на том идеальном расстоянии, на котором видишь мельчайшие жесты, не упуская общей картины. Правда, в дни выступления Кавеха всё равно было тесно. Сегодняшний вечер не стал исключением: в честь праздника Саберуза, который в прошлом году был безобразно сорван ныне свергнутым Азаром, Кавех, поломавшись - скорее для вида, как понял из рассказа самого Кавеха Секретарь - согласился выступить даже дважды: с индивидуальным номером в самом начале и парным танцем в конце вечера. Народу в театр набилось так, что персику зайтун было негде упасть, но место Аль-Хайтама, как и всегда, ждало его нетронутым, и опуститься в него после целого дня на ногах, - как временно исполняющий обязанности Великого Мудреца, Хайтам шесть часов вёл собрание Мудрецов и зачитывал доклады, присесть было просто некогда, - блаженство. А увидеть танец Кавеха - настоящее наслаждение. У Хайтама, конечно, была несомненная привилегия, обусловленная тем, что они жили под одной крышей уже пять лет и официально встречались почти три года. Неофициально - Сайно однажды сказал, что вся Академия их поженила ещё на третьем курсе, и на этом и успокоились. Так вот, о привилегиях: живя в одном доме со своей любимой катастрофой от искусства, Хайтам имел возможность наслаждаться не только отточенными до последнего взмаха ресниц движениями танцора на сцене. Больше половины репетиций архитектор проводил дома, оккупируя гостиную с прихожей или просторный кабинет, если танец требовал широких, размашистых шагов или взмахов тонкими кистями. Тщательно спрятанный и замурованный на десять замков эгоист в душе Хайтама не мог не радоваться - помимо идеальной картинки, которую видели все, он видел больше. Намного больше. Все разбитые в сложном движении угловатые коленки с нежной, преступно чувствительной кожей, как с внутренней стороны, так и с внешней. Все стёртые в кровь нежные ступни с аккуратными пальчиками, которые только Хайтаму позволялось бережно массировать после наполненного беготнёй дня, выцеловывая тонкую кожу щиколотки с выступающей косточкой, о которую, Хайтаму всегда казалось, он может порезаться, если будет недостаточно осторожен, настолько чётко она была очерчена, особенно подчёркнутая открытой обувью, из-за которой на ноге архитектора оставался едва заметный ромбовидный загар. Это просто сводило Хайтама с ума. Все медленные, наиболее плавные, чем другие, вдумчивые, только-только подбираемые для формирующегося танца движения, ещё особенно чувственные. Делающие Кавеха в такие моменты особенно уязвимым. Все неловкие взмахи, болезненные вздохи и потянутые мышцы. Неудачные шаги и скольжения, заканчивающиеся неловким, не всегда контролируемым падением. Вывихи и даже несколько разбитых затылков. Всё это принадлежало только Хайтаму, который, по словам Кавеха, "бухтел, бубнил, дулся, противился", но всё равно раз за разом делал так, как хотел возлюбленный: освобождал пространство, поддерживал, ловил, дезинфицировал и бинтовал, если поймать не успевал, и восхищался. Постоянно, безостановочно, так сказать, без перерывов и выходных, купал архитектора в собственном восхищённом любящем взгляде. Посторонние бы ничего не заметили, но Тигнари, как близкий друг, совсем недавно сказал, что зрачки у Хайтама при взгляде на Кавеха из ромбовидных складываются в горящие огненным ободом сердечки. Впрочем, сразу же поспешил успокоить, добавив, что у Кавеха из алой радужки тоже чуть ли не сыплются такие же алые сердечки при взгляде на Секретаря. Ну и, конечно, у них были, - просто не могло не быть, учитывая, насколько Кавех любил танцы и соседа, а Хайтам - танцующего Кавеха, - танцы только их. Личные. Самые любимые Хайтамом, потому что они всегда - только для него. Самые пикантные, самые завораживающие, иногда очень, очень-очень неприличные, но чаще всего именно пикантные - на самой грани. Они вообще обожают эту тонкую черту, отделяющую искусство от пошлости, и оба обожают проверять её на прочность: где заканчивается пленительная красота грации? После какой грани всякое, даже самое невинное, движение безвозвратно опошлится, и можно и нужно будет остановиться, чтобы сокровенная интимность не перешла в посредственную вульгарность? Все эти незначительные казалось бы мелочи ощутимо примиряли ревнивца в Аль-Хайтаме с тем обстоятельством, что его возлюбленный танцевал перед толпой, чаще скорее раздетый, чем одетый. Нет, Хайтам не мог упрекнуть изготовителей сценических костюмов: всё было более чем прилично, никакой лишней откровенности и уж тем более пошлости. Но когда Кавех выходит на гладко выскобленные доски сцены босыми ногами, в алых шароварах из чуть просвечивающей ниже середины бедра шелковой ткани и короткой закрывающей грудь маечке, с длинными отрезами шёлка, закреплёнными на запястьях золотыми браслетами, и тонкой почти прозрачной вуали, закрывающей нижнюю часть лица, в помещении становиться совсем нечем дышать. На острых щиколотках в такт шагам позвякивают тонкие золотые браслеты с тихими колокольчиками, что будут дополнять музыку, и Хайтам вынужден задуматься, чем будет отмывать сегодняшний позор и как будет объясняться со знакомыми, если до этого дойдёт - твердый уверенный стояк особо ничем не прикроешь, особенно при ходьбе. Впрочем, на Хайтама, мучимого небольшим внутренним кризисом, абсолютно никто не обращал внимание: Кавех притягивал все взгляды, стоя на сцене, и готовился начать. Он уже встал в нужную позицию, заведя одну ступню за другую и приподняв плавно изогнутые кверху руки. Ждали только запаздывающее музыкальное сопровождение. Секретарь нехорошо усмехнулся - уж кто-кто, а эти могли бы и привыкнуть. Кавех последние две-три репетиции всегда проводил на сцене и чаще всего в полностью подготовленном костюме, как говорил архитектор: "Чтобы то, что могло порваться, порвалось до того, как это ляжет несмываемым позором на мою репутацию". Это он, по скромному мнению Аль-Хайтама, конечно, драматизировал: даже если бы весь его костюм разошёлся по швам, зал бы аплодировал стоя. Сидеть всем, из-за некоторых обстоятельств, было бы уже просто неудобно. Секретарь наблюдал с совсем не скрытым удовольствием, как наконец собирают в кулак силу воли музыканты, звучит первая протяжная нота, и алое зарево, в которое в этом одеянии превращается Кавех, начинает движение. По началу все взмахи плавные и трепетные, слово у крыльев бабочки, а шаги - совсем крохотные, семенящие. Кавех наступает уверенно, полной стопой, пока чуть сверкающая ткань колыхается вокруг всей его фигуры, но Хайтам, видевший ранее весь комплекс движений, пусть и в обычной домашней одежде, знает, что это пока ещё только едва заметно тление, по сравнению с тем, что будет дальше. Музыка начинает набирать темп. Шаги становятся чуть шире, взмахи энергичнее. Кавех медленно, с каждым шагом, поднимается на носочки, добавляет вращений - одно, второе, третье... Хайтам сбивается со счёта, засмотревшись на взлёт отрезов ткани, обрамляющих руки, но точно может сказать, что или музыканты сбились или Кавех в последний момент добавил ещё несколько поворотов. Движения становяться энергичнее и шире, Кавех теперь словно захватывает, занимает собой всю сцену, вспыхивающий, набирающий силу алый огонь, пляшущий в дрожащем, словно в такт музыке, свете свечей, которыми щедро освещено пространство. Кавех и сам как пламя, взвивает вверх, вытягиваясь в струну, опадает, вновь обдирая колени, дрожит, сжимается, смыкается, затухает, сжавшись с выгнутой голой спиной... и вновь расходиться, распаляется, взвивается вверх, едва не опаляя алой тканью вдруг резко ставшую слишком тесной сцену. Хайтаму на секунду кажется, что его опаляет, как когда слишком резко в лицо бьёт раскалённый пар, но это всего лишь Кавех вновь вращается вокруг своей оси, а затем резко склоняется в сторону зрителей, отчего первые ряды даже отшатываются, завороженные. Кавех светится - в разлёте алой ткани сверкают золотые пряди, собранные не в обычную причёску, а во что-то, что Хайтам не смог бы повторить даже по пьяни, но выглядит великолепно: светлые пряди взвиваются и опадают вместе с тканью, неразрывно сплетая образ пляшущего пламени. Отбрасывают блики золотые браслеты и золотые же монетки, которыми щедро расшит топ, глухо позвякивают колокольчики, и только сейчас это начинает напоминать тихий треск пылающего костра. Когда музыка замолкает, а Кавех останавливается, кажется, замирает даже время. Никто даже не шевелится, пока танцор, поклонившись, не уходит со сцены. Только после это зрители взрываются аплодисментами, одобрительным свистом и криками. Секретарь, заранее озаботившийся шумоподавлением в наушниках, тоже аплодировал, мысленно делая пометку, уговорить Кавеха забрать этот костюм домой. Хайтам хотел бы рассмотреть его поближе.

☙ ༻ ❀ ༺ ❧

После столь зажигательного, в прямом и переносном смысле, открытия вечера остальные выступления прошли как-то незаметно. Разгоряченная толпа, конечно, аплодировала и выкрикивала что-то одобрительное, но это была лишь эйфория, накрывшая всех после выступления Кавеха. И Хайтам, которого в целом интересовали лишь выступления возлюбленного, получил время и пищу для размышлений на тему: а действительно ли Кавех так редко выступает, потому что не хочет и не может делать этого чаще? Кавех ведь любит внимание к себе, любит, когда им восхищаются, когда все взгляды направлены на него одного. Не просто так он постоянно дёргает Секретаря, отрывая его, полностью сосредоточенного на тексте, от книги любыми способами, часто - к их общему удовольствию. И у него частенько бывает так, что по месяцу-полтора он сидит совершенно без проектов, чаще всего в середине лета - тяжёлый климат Сумеру, на территории которой делят власть влажные тропические леса и пустыня, становится в это время совершенно невыносимым. Даже Секретарь в это время предпочитает не выходить лишний раз из дома даже в Академию или Дом Даэны, не говоря уже о том, как жарко, тяжело и пыльно в это время на стройках - в этот период их все приостанавливают особым распоряжением Академии, дабы избежать несчастных случаев. В прочем, по вечерам в этот период театр и пользуется особой популярностью, но Кавех почему-то едва ли соглашается на три-четыре танца, предпочитая запереться в четырёх стенах и стенать, как он несчастен и, - хитрый лисий взгляд из-под ресниц на соседний диван, где с книгой сидел Секретарь, - недолюблен. Приходилось, откладывать книгу, вставать и долюбливать. Во всех возможных позах. В общем, Кавех был умеренно тщеславным как раз в той степени, когда подобное внимание должно было бы ему льстить и залечивать психологические "царапинки". Однако, - Хайтам тихо хмыкнул, придя, наконец, к, как ему кажется, верному выводу, - Кавех ещё и неумеренно альтруистичен по отношению к окружающим, и его почти наверняка слишком беспокоит то, что он своими выступлениями оттягивает на себя слишком много внимания публики. Секретарь с трудом удерживается от тяжёлого вздоха и жеста, который Кавех называет не иначе как: "Селестия, за что ты послала мне этого придурка?" А Хайтам всего лишь прикрывает глаза рукой. Не то чтобы Кавех не прав, о нет, он достаточно эмпатийный, чтобы уловить даже, казалось бы, не существующие эмоции такого "куска камня" как Аль-Хайтама, и верно их интерпретировать. Мысленно Секретарь делает заметку: напрямую спросить, не было ли у Кавеха конфликтов с другими выступающими. Есть три варианта развития событий: Кавех удивится, Кавех удивится и разозлится, Кавех разозлится и сразу начнёт на него орать. В двух последних случаях Хайтам собирается поговорить с Нилу, которая постоянно и зазывает Кавеха на сцену: ни Тигнари, ни Хайтам, ни, тем более, Сайно не были квалифицированными лекарями душ, чтобы иметь дело с очередным откормленным тараканом Кавеха, выросшим на этих конфликтах, а к специалисту упрямец идти отказывался. Наконец, зал снова затих: парные выступления Кавеха с Нилу всегда были не от мира сего - одна только девушка завораживала, двигаясь то плавно, то стремительно, как волна, а когда рядом начинал виться Кавех, они становились целым миром. Бывало, Кавех выходил с не изменяющей своей цветовой гамме девушке в ярко-жёлтом, в цвет собственных волос, становясь то ли солнцем, то ли игривым лучиком; в позапрошлый раз он был во всём нефритово-зелёном с Глазом Бога на поясе, а на фестиваль Цветов вообще обрядился в нежно-розовую юбку. Прохожие оборачивались ему в след, когда мужчина вышел так на улицу - принимали едва ли не за реинкарнацию Набу Маликаты. Но в этот раз архитектор, похоже, решил не эпатировать публику: вышел в практически обычном наряде, разве что, в тон платья Нилу, разных оттенков от ярко-синего до белого. Хайтам уже успел восхититься, насколько издалека они хорошо смотрятся: огненная и ярко-золотая макушки в центре голубого озера. Всё-таки Кавех оказывает на своего парня просто огромное влияние. Теперь Хайтам, к ужасу всей Академии, может в метафору. Учёные втихую молятся, чтобы в Сумеру климат не переменился на суровые метели Снежной - и так то тяжело, а по скользким сугробам до руин добираться и того хуже будет. Музыканты, кажется, в этот раз не те же, что в начале вечера, затягивают что-то классическо-лирическое, едва ли не свадебное, и ревнивое чудовище в душе Хайтама начинает поднимать голову, но архитектор, когда Нилу на секундочку отворачивает голову, так радостно улыбается и машет ему рукой, что мерзкое чувство моментально испаряется. Действительно, напоминает себе Аль-Хайтам, машинально отвечая на этот жест внимания особенно нежным взглядом, Нилу всецело занята - театром, и пока ещё не нашлось дурака, готового делить возлюбленную с искусством. Хайтам, видимо, дурак. Но дуракам же везёт? Вот и ему повезло: Кавех любил искусство - архитектуру и танцы - и его. Это в хронологическом порядке, а не по степени важности, если кто не понял. Нилу возвращает своё внимание Кавеху и шутливо грозит пальцем - она уже давно просит их не устраивать из представления Кавеха "свои птичьи брачные игры", но в этот раз, похоже, не заметила их переглядки и просто напоминает. Хайтам усилием воли давит желание шкодливо улыбнуться, - вот! Вот оно, тлетворное влияния Кавеха! - а то кто-нибудь донесёт Мудрецам, и старичков, - не дай Архонты, это ж сколько бумажной волокиты, - удар хватит. Как бы Малую Властительницу Кусанали не переполошили: как же, мрачный, суровый Секретарь - и улыбается! Но, глядя на Кавеха, Хайтам не может не. Особенно, когда сам Кавех наконец-то сверкает - первая звезда на небосклоне - без затаённой грусти во взгляде. Без желания днём утонуть в чертежах, а вечером напиться в таверне до бессознательного состояния. Без приступов самоненависти, которые они с Тигнари и Сайно с таким трудом перехватывали всякий раз до того, как Кавех пойдёт рвать собственные, на его взгляд, неудачные чертежи и картины. Партнёры начинают движение, подобно медленным, ленивым волнам, всё больше набирающим силу. Это похоже на штиль, медленно раскачиваемый залётными ветрами. Кавех кружится вместе с Нилу, шагая след в след, взмахивает руками, и вокруг разливается едва ощутимая речная свежесть - едва видно сверкающий во внутреннем кармане Глаз Бога. Глаза девушки сверкают довольством, и она, явно не в такт музыке, делает несколько резких движений, приседает, поведя плечами, вскакивает и тянется руками в стороны, словно хочет обнять весь мир, а Кавех, до это смотрящий на неё через плечо, ловит момент, подхватывает за тонкую талию и кружит, пока девушка, не сдержавшись, смеётся, как дитя... Всё осыпается с едва слышным звоном: Хайтам едва замечает момент, когда откуда-то из-за спины на сцену вылетает несколько едва-едва заметных мешочков, рассыпаясь стеклянными осколками. Острые, словно специально наточенные, грани сверкают в свете свечей, как мерцающие звёзды под ногами. Нилу танцует босиком. Кавех танцует босиком. Аль-Хайтам не видит, но знает, что сцена уже оросилась первыми каплями крови, но, похоже, даже стёкла замечают не все: из зала раздаётся всего несколько взволнованных шепотков. Кавех, конечно, замечает. Хайтам не может и вдоха сделать, наблюдая, как Нилу озадаченно смотрит вниз, на блондинистую макушку, как Кавех не даёт девушке опуститься на усеянный осколками пол, подхватывая на руки, кружит, что-то шепча. Зелёно-голубые глаза девушки вспыхивают ужасом и гневом, она хватается за плечи парня, но тот неожиданно подкидывает её, сажая на предплечье левой, ведущей, руки. Этой же рукой Кавех удерживает тяжёлый клеймор, такой вес для него ничто, но... Он не останавливается. Кружит по сцене, пока Нилу взмахивает руками, отвлекая взгляды зрителей от пола, на котором стремительно разрастаются плотные-плотные стебли, раскрывающиеся ароматными цветами Падисар. Нилу грациозно соскакивает с чужого предплечья прямо в центр падисаровой поляны - вверх взвиваются потревоженные лепестки, голубая волна захлёстывает зрителей. Кавех рядом, и они снова кружатся, то вместе, то по отдельности, то сходясь, то расходясь под лирическую мелодию, но Хайтам больше не может поймать то чувство волшебства, что сопровождало его с самого выхода танцоров на сцену. Единственное, о чём он может думать, это о улыбке архитектора - натянутой и болезненной, о напряжённом прищуре глаз и о изрезанных о стёкла нежных ступнях. Едва музыка затихает, Хайтам срывается с места, забывая про приличия и расталкивая гостей вечера локтями. Охранник кричит ему вслед, что-то про запрещённый проход, но около Кавеха, сидящего на каком-то ящике, уже стоят Тигнари и Сайно. Валук шуна держит в руках аптечку, но архитектор только отмахивается. - Да брось, Тигнари, всё в порядке, мне даже не больн... - Кавех, - произносит Хайтам, и архитектор замолкает на полуслове, резко обернувшись к нему. - Я в порядке... - Нет. Я обработаю, - Хайтам почти вырывает из рук Лесного Стража аптечку с бинтами, но первым делом достаёт пинцет и дезинфицирующий спрей. - Мы отойдём. Надо найти тех, кто это устроил, - бросает Сайно, прекрасно понимая, что едва ли хоть один из них сейчас действительно его слушает, и они уходят - валук шуна приходится оттаскивать едва не за уши, но Генерал Махаматра как-то справляется, позволяя парочке остаться наедине. - ...Ты мог остановиться, - наконец говорит Секретарь, у него твёрдый голос, и не дрожат руки, держащие чужую ступню и пинцет, но это не значит, что он спокоен. - Мог, - Кавех, как и всегда, читает его, как открытую книгу, а потому немного ежится и отводит взгляд, прикусывая губу. - Почему не остановился? - Хайтам, ты не понимаешь... - Кавех. Я задал конкретный вопрос. Будь добр, не игнорируй его. - Я... - архитектор тушуется, даже немного тухнет, сжимается, будь у него крылья - и ими бы прикрылся, лишь бы избежать острого взгляда с тлеющими по краям зрачков углями. - Ты. Снова беспокоишься о чужом комфорте в ущерб себе. Сколько раз я просил тебя так не делать, Кавех? - Хайтам смотрит исподлобья, от чего его глаза кажутся темнее, чем они есть на самом деле, и это явно пугает архитектора до дрожи. За кулисами вообще не много света, но Сайно предусмотрительно принёс с собой горящую свечу на подставке - хватать её, чтобы поднести поближе к ранам, Хайтам не спешит, боится не очень случайно сжечь что-нибудь к чёртовой матери. Тлетворное влияния Кавеха. Он назовёт так диагноз. Назовёт и впишет во все медицинские справочники, проходящие редактуру в Академии, честное слово. - ... Прости... - огорчённо шепчет архитектор, но Секретарь добивался не этого. - Ты пострадал. Почему ты передо мной извиняешься? - Ты злишься... - растерянно шепчет Кавех и шипит, когда рука Аль-Хайтама всё же невовремя вздрагивает, но Секретарь успевает себя перехватить, чтобы не загнать удерживаемый осколок ещё глубже, и бережно вытягивает стекляшку. После чего дезинфицирует ранку и откладывает пинцет - с Кавехом нужно поговорить сейчас, а во время этого разговора сосредоточиться на травмах он не сможет. - А ты снова думаешь о моём комфорте вместо своего, - вздыхает Секретарь и тянется, чтобы переплести пальцы с дрожащими пальцами Кавеха - на них ещё видно старые шрамики от неосторожного взмаха канцелярского ножа, тонкие проколы циркуля и порезы о края бумаги, - Но, Кавэ. Мне не комфортно, когда тебе больно. Хайтам чуть сжимает чужие холодные пальцы - отголоски почти убитого в ночных скрюченных бдениях над проектами здоровья, пока Кавех не поднимает на него влажные от слёз глаза. Архитектор молчит - мнёт губы в нерешительности, приоткрывает, но всё ещё молчит, снова прикусывает, пока у Хайтама в груди разворачивается пустота безысходности - ни боли, ни волнения, ни страха - премерзкое чувство. - Хайтам?... - наконец зовёт архитектор совсем тихо, едва ощутимо сжимая пальцы Секретаря своими - холодными, дрожащими, почти неслушающимися. - Что такое, Кавэ? - ... Мне больно, - всхлипывает блондин. Хайтам чистой рукой - той, в которой держал пинцет, тянется утереть побежавшие по щекам слёзы, мягко улыбается самыми уголками губ. - Что мне сделать? - шепчет, пока зелень в глазах заметно светлеет. Кавех всё ещё смотрит неуверенно из-под ресниц, но жмётся щекой к тёплой руке, сжимая ладонь Секретаря. - Можешь меня поцеловать? - шепчет в ответ Кавех, и Хайтам послушно оставляет горячий сухой поцелуй на маячащей перед глазами лодыжке - он всё ещё поддерживает чужую ногу одной рукой. - Не так, - отчаянно полустонет-полувсхлипывает блондин, и Секретарь позволяет себе шкодливую улыбку, спрятанную в ещё одном мягком прикосновении к тонкой коже у самой кромки свободных светлых штанов. - По другому - дома. Сразу как я закончу обработку второй ноги. - Я не дойду. - А я тебя и не пущу. Тебе же нравится изображать принцессу драмы, так и быть, побуду твоим принцем - донесу на руках.