птицы теряют оперение в войнах

                     Тревога кусает за пальцы. Томми сжимает в руке меч, и он кажется ему непривычно тяжёлым — словно ему снова шесть, он снова ребёнок, ни на что неспособный, вечно отстающий от своих блистательных братьев. Словно это опять — тренировка, и Техно не улыбается, когда в очередной раз роняет Томми на землю, устремляя алмазное остриё прямо в детское горло. Техно был беспощаден в воспитании. Хватило бы одно взмаха, чтобы продырявить нежную кожу, но Томми знал — Техно хочет выковать характер, закалить воина. Он жесткий, но не жестокий; сурово-варварский, такой удивительно зверский. Томми знал — брат может убить каждого, кто посмеет его предать, но он никогда не навредит своим близким. Это — по правде сказать — восхищало. В это, честно говоря, хотелось верить сейчас, пока где-то над головой опасно и ядовито сгущались тени. Что-то древнее, ломкое, пахнущее влажным деревом и прелыми благовониями. На обсидиановых линиях триединством возвышались Дрим, Техно и Фил. Его враг, его брат и отец. Те, кто оставят Новый Л’Мэнбург, стоит ему наконец-то сравняться с землёй. Меч перевешивает, плохо сидит в руке, неприятно мурашит кожу; Томми откидывает его, брякая о голые камни, и смотрит наверх, наблюдая, как где-то там решается исход сегодняшней битвы. Боги замерли над пылающей бездной Мэнбурга, и почему-то слёзы до сих пор не бегут из их глаз — Боги равнодушны и несправедливы, они запутаны и коварны; Богам нет дела до багровых закатов, до распоротых, дышащих юностью ран. Томми нужно бежать, прикрывая своих, бежать, зная, что пятки ему потрошат призраки, стрелы и взрывы. Нужно защищать Таббо, остатки их города; просто пережить эту битву, эту ночь, эту жизнь, пока он не потеряет её. Томми откидывает меч и взывает к слепым небесам. Ему снова шесть, и Фил один-единственный раз учит его молиться Богине Смерти; ему снова шесть, и он — ребёнок, которым никогда не хотел выглядеть, но всегда был. После всего, он впервые хочет почувствовать себя слабым, и уязвимым, и маленьким, если это позволит ему поверить, что он может договориться со своей же семьей. После того, как он почти сошёл с ума из-за Дрима. После того, как он отвернулся от Техно, сделав правильный выбор. После того, как… — Пап, — слова срываются хрипом; Томми не понимает, кричит ли он в лихорадке, зовёт ли он с ощутимым отчаянием, не говорит ли ничего вовсе — но всё равно смотрит на Фила, стоящего там, наверху. Такого далёкого, необходимого сейчас Фила; больше не летающего и всё равно возвышающегося над ним. Раньше — как надежное укрепление, старая теплая лачуга в ночи; как дом, как опора, как крепость, всегда готовая принять и прикрыть тогда ещё живыми, цветущими крыльями. Сейчас — как его смерть, как его враг, как что-то мёртвое, обездвиженное. После смерти Уилбура Фил не летает. И, наверное, в его чёрных, плохо заживших после того взрыва перьях до сих пор остались ожогами пятна крови. — Зачем вы делаете это, пап? — у Томми ноет в лёгких и жжёт ноги; откуда-то далеко до них доносятся очередные залпы и крики. — Это мой город, город Уилбура! Таббо! Это наш город, ты… Па, пожалуйста, пожалуйста, разве нам обязательно… Чёрт возьми, объясни, почему! Почему ты!.. — Ты ещё не понял? — Фил отвечает Томми с этой особой, свойственной только ему одному нежностью — и оглушает сильнее мечущих вокруг визеров, потому что глаза у него сухие. — Это война, Томми. Это война. В глазах Фила ни холодно, ни тепло — там пустая, безжизненная синева, одновременно такая глубокая и поверхностная. Там воспоминания о счастливых временах детства, там — молитвы за благополучие сыновей; кривой отпечаток взрыва, блеск меча Уилбура, что-то сухое-сухое-сухое. Фил прожил слишком долго, чтобы не привыкнуть: рано или поздно он потеряет всё. Богам давно нет дела до его тихих просьб. Они равнодушны. Глаза у Фила сухие, по-жестокому голубые. Чем-то очень похожие на большие, бездонные глаза Томми: рано или поздно в каждом из своих сыновей Фил находил частичку себя. Что-то древнее, проклятое, никогда неспособное прожить нормальную, тихую жизнь. В конце концов, это война, а они — его дети: не терпящие предательств, беспокойные, потерянные в битвах и власти. — Не переживай. Грустная улыбка трогает его губы. После того, как Уилбур умирает от его же руки, Фил заново привыкает не плакать. За спиной Томми возвышается тень. — Нелетающие птицы — всё ещё птицы, верно? Блеск чужих глаз задевает Томми касательной; тяжелый ботинок старшего брата приходится грязной гематомой на всю поясницу, и Томми падает на колени, не успевая перегнать собственный крик. Фил возводит невидящий взгляд к низко лежащему небу, чувствуя, как дым из открытых ран мэнбурцев оседает известью на одежде. Золотистые крылья по-родному щекочут огрубевшие, покрытые пылью пальцы, и громкий хруст оглушает выжженные земли. Предательство за предательство. Одним мощным рывком Техноблейд вырывает крылья младшего брата под корень. В конце концов, он всегда был соколом в семье гордых орлов.