Я не хочу ничего чувствовать

Гематома на лопатке медленно и текуче наливается сочными оттенками багрянца и синевы, взрывается тянущей болью при лёгком давлении, и Хэнку не нужно изворачиваться в ванной у зеркала, чтобы правильно понять симптомы. У него такие синяки по коже россыпью с двенадцати лет, а веры в родственные души ни на грамм, каждый украденный поцелуй ощутимо вгрызается в плоть, и пока другие веселятся и спешат получить свою долю опыта и удовольствия, он ждёт, чтобы просто взглянуть этой нетерпеливой суке в глаза. Во рту пересыхает, и Хэнк прикладывается губами к прохладной банке с пивом, смаргивает, словно отключая болевые рецепторы, смещает фокус внимания на другие ощущения: легко сминающийся в пальцах металл, обволакивающий язык горечью вкус, упруго отзывающиеся во всём теле биты, — и это мгновенно перегружает его, усталого и нервного, истощённого событиями последних дней. Он замечает среди танцующих знакомую взлохмаченную макушку и движется навстречу, просачивается между податливыми расслабленными телами, подбираясь ближе, и шепчет горячо в ухо, чтобы не надрывать связки в попытке перекричать музыку. — Увези меня отсюда. Киса тактильный, смешливый по своему обыкновению и определённо обдолбанный, но заострять на этом внимание не хочется. Он тягучим ленивым движением тянется следом за Хэнком, цепляется за его крепкое плечо, удерживая равновесие, прощается с девчонкой с параллели и хлопает по карманам спортивок в поисках ключей. — Ты меня утомляешь своей консервативностью, — смешок прячется в хитром изгибе рта, маскируется сигаретой, и Хэнк в полутьме наблюдает, как Киса втягивает щёки, прикуривая. У них этот разговор был столько раз, что Хэнк давно потерял им счёт, перестал в бесконечном потоке слов улавливать их суть, обречённый слушать непрошенные советы по кругу. У Кисы на всё есть своё мнение, и это в нём Хэнку нравится больше всего, но что, чёрт возьми, может знать о соулмейтах человек, у которого на коже ни единой отметки подобной связи никогда и не было?! Киса считает, что если целовать каждую встречную, какая-то определённо окажется той самой, а Хэнк верит, что должен понять как-то иначе, почувствовать с первого взгляда, как было с их дружбой. — Поехали, — командует Киса, притаптывая окурок, и Хэнк послушно опускается на сидение байка за его спиной, придвигается невозможно близко, обхватывая руками за талию, и вдыхает знакомый запах, мягкий и обволакивающий, дымно-древесный, забивающийся в ноздри и проникающий, кажется, в каждую пору. Ветер свистит в ушах, просачивается под капюшон, за воротник, оглаживая прохладой вдоль острых позвонков, Хэнк жмётся теснее, утыкаясь кончиком носа в ямку у основания черепа, и прикрывает глаза. Киса только хмыкает понимающе, он друга как облупленного знает, и тот сколько угодно может делать вид, что его не задевает чужая ветренность, только искренне, за маской безразличия — она выедает до самого беззащитного нутра. По пустым дорогам ночного города путь до дома занимает не больше пятнадцати минут, но Киса огибает район по дуге, и Хэнк лишь сейчас понимает, что едут они к базе. От этой неозвученной, в чём-то тактичной даже заботы в его адрес от пиздливого драчливого Кислова теплеет в груди. Под пальцами мерно движется чужая куртка, а под ней живот, плавно и неторопливо, в такт дыханию, и в этот момент Хэнку кажется, что ехать в никуда вот так вдвоём было бы самым простым и правильным решением в жизни, а их в последнее время он принимает не слишком много. — И с тусы мы свалили, потому что... — подталкивает его к ответу Киса, когда молчание становится до неловкого длинным, и Хэнк понимает, что они не двигаются уже чёрт знает сколько, а его ладони по-прежнему сомкнуты вокруг чужой талии. Он задумался, отключился, погрязнув в собственных мыслях, и не заметил, когда они приехали, а рычащий под ними байк замолк. — Заебало, — ворчит Хэнк, нехотя разжимая пальцы, слезает, двигаясь в сторону входа на базу, торопливо возится с замком, заполняя паузу металлическим хрустким шумом. На мгновение это отвлекает, расслабляюще прокатывается гулом по нервным окончаниям, но не более того. — Целибат твой заебал, вот что, — фыркает Киса, проскальзывая следом и тихо прикрывая за собой дверь. Он присасывается к початой, выдохшейся почти бутылке пива, оставленной накануне, допивает одним долгим звучным глотком и заваливается на диван, откидываясь затылком на потёртую спинку. Смотрит сквозь прищур своими глазами-омутами из-под отросшей чёлки, хлопает приглашающе по местечку рядом с собой, и Хэнк понимает насколько на самом деле Киса объёбан. Заметил бы раньше, даже из кармана ключи достать не позволил бы, а сейчас что-то говорить — пустое. — Давай, Хэнкалина, падай рядышком и рассказывай, чего такой кислый. — Ничего нового, — бормочет Хэнк, опускаясь, и едва заметно морщится, когда Киса размашисто хлопает его по спине, задевая свежие отметины. — Я просто пиздецки устал от этого. Немного хмельной и расклеившийся, он может позволить себе быть честным с тем, кто не станет осуждать или, что ещё хуже, жалеть, уговаривая потерпеть и обещая, что всё наладится. С Кисы станется скорее предложить вызвать пока необретённую родственную душу на дуэль, чтобы показать всю серьёзность её проёба, чем сочувствовать, особенно там, где он толком не видит проблемы. — Не хочешь отомстить? Хэнк узнаёт эту ухмылку, тонкую, хитрую, не сулящую противнику ничего хорошего. — У меня охуенная идея, — подтверждает Киса, немного сползая, и перекатывается на бок, подбирается весь, пружинисто отталкиваясь, и мгновением позже оказывается на ногах, нависая над ним, почти соприкасаясь носами. Так близко, что Хэнк теряется, залипая на гипнотически расширенные зрачки и сладковатый запах травки у самого рта. Губы эти порывисто накрывают его собственные, оказываясь неожиданно гладкими и упругими, обхватывают нижнюю, влажно посасывая, и Хэнку бы оттолкнуть лучшего друга, убеждая себя, что творится какая-то дичь по накурке, но как же мурашечно-хорошо от этого поцелуя. Он податливо приоткрывает рот, позволяя чужому горячему скользкому языку нагло толкнуться между обветренных губ, тянется всем телом навстречу, запуская подрагивающие от волнения пальцы в спутанные волосы на затылке, и ласково поглаживает большими тонкую чувствительную кожу на Кисиной шее. Под рёбрами, где-то над чёрной весной настойчиво колет, и Хэнк отстраняется, ловя разочарованный вздох. — Блядь, — шипит Киса, подскакивая и разворачиваясь на пятках, взъерошенный, как воробушек, с блестящими от влаги губами, шальной и нежный, и задирает свитшот до самых ключиц, обнажая бледную худую грудь. — Хули так больно то? Метка связи проявляется по живому, наливается чернотой, подобно свежей татуировке, и он медленно надавливает подушечкой указательного пальца на покрасневшую раздражённую кожу вокруг. — Похоже на дырку от пули, — задумчиво шепчет Киса и пытается ногтем подковырнуть с краю, проверяя на подлинность, скребёт настойчиво, облизывает палец и трёт, совсем как след от письменной ручки, случайно оставленный на уроке, а после фыркает и тянется к Хэнку, — дай на твою посмотреть. — Вот ещё. Они толкаются полушутливо, почти не всерьёз, но треть их драк начинается с чего-то подобного, Киса заводится от мимолётного жеста или неосторожного слова, а Хэнку, в начале вынужденному защищаться, быстро надоедает быть грушей для битья, и он выворачивается из цепких захватов и колотит в полную силу, не жалея ни себя, ни друга. Только сейчас напряжение между ними срабатывает иначе, и вместо удара в лицо Хэнк получает холодные ладони на подрагивающем от контраста температур животе и острые коленки, упирающиеся в диван по обе стороны от его крепких бёдер, и отчего-то менять положение вещей не хочется. Киса замирает, дыша тяжело, с присвистом, царапает едва ощутимо снизу вверх вдоль тугих кубиков пресса, проверяя границы дозволенного, и смотрит глаза в глаза дурашливо. — Пиздец, да? И Хэнку срывает крышу от этого тёплого дыхания, обдающего щёку и висок, от густого, как патока, взгляда с почти незаметной радужкой по самой кромке и невыносимо-острой иронии, от того, насколько близко находилась его родственная душа, буквально на расстоянии вытянутой руки, и какой обманчивой оказалась эта недоступность. Он приподнимается, усаживаясь удобнее и поддерживая ладонями Кису под поясницу, возвращается губами к болтливому рту, припечатывая новым, более жадным и настойчивым поцелуем, чем тот, что они уже разделили, и отчаянно пытается перестать думать. Выходит слишком легко, когда Киса отвечает ему с восторженным урчанием, оправдывая своё прозвище, родившееся совсем не из сходства его повадок с кошачьими, проскальзывает пальцами под одеждой выше, игриво щекоча соски, и ёрзает, притираясь бёдрами плотно и горячо, до электрических разрядов вдоль позвонков, словно взрывающихся колючими микроимпульсами в крови. Слишком много ощущений для одного нецелованного Хэнка, и он с сожалением отстраняется, смущённый тем, что кончил, запачкав штаны. Киса улыбается и гладит его по залитой мягким румянцем щеке, тычется носом в шею, горячо выдыхая в ямку между ключиц, и быстро дрочит себе, запустив ладонь под резинку спортивок. Хэнк чувствует низом живота каждое рваное, дёрганное движение, собирает языком с губ тихие всхлипы и тянется помочь, твёрдо обхватывая чужой липкий от смазки кулак. Выходит неловко и скомкано, Киса коротко стонет и выплескивается в сплетённые пальцы, растерянно пряча лицо в изгибе его плеча. — Мы потом поговорим об этом? — спрашивает он неуверенно, словно вместе с оргазмом с него слетает вся шелуха бравады и опьянения, оставляя напоказ беззащитного нежного птенца, настоящего и хрупкого Ваню Кислова изнанкой наружу. — Конечно, ты мне ещё за каждый грёбаный синяк ответишь, мудак, — хмыкает Хэнк, в противовес словам крепко, но ласково прижимая его к себе. Он не знает, что будет завтра и через неделю, не хочет прямо сейчас думать о Кисиных пагубных привычках и дуэльном клубе, связавшем их кровавой тайной навеки, и даже обижаться на этого смешливого идиота нет сил. — Злопамятная сука, — шепчет Киса на грани слышимости и прижимается зацелованными губами к его подбородку. — Уж как-нибудь переживёшь. У Хэнка веры в родственные души ни на грамм, но он не сомневается в себе и доверяет Кисе. И, может быть, этого вполне достаточно, чтобы позволить себе что-то чувствовать.