Promised to another

И в тот момент, когда тьму рассеял огонек, повисло напряжение.

Бежал он, наверное, около часу. Беспрестанно отдышаться пытаясь, спотыкался, руками упирался в землю, которая под покрывалом белом пряталась лишь в лютые стужи, и комки ее влажные с примесью травы прятались под ногтями. Под ногами булькала вода, засасывала стопы по щиколотку, и усилие преодолевало сопротивление. Впереди болото, ступит на камни, утонет. Не пройти. Огибая край берега и возвращаясь, бежал что есть мочи к тому, к кому, кажется, только идти на смертном одре. Лишь он взглянет на карты иль руны, расскажет, как поступить. Ввалившееся немощное, загибающееся от нехватки воздуха тело не напугало, напротив, кажется, побудило распахнутые в сторону руки подхватить у скрипнувших от тяжести половиц. Накрениться, но не дать упасть. Просел под натиском тел изживший свое, как и стены дома захудалого, окуренного маревом трав, пол, но не ухнул вниз. Не утянул прижимающихся друг к другу парней за собой. Пред глазами склянки и горшочки глиняные, туман и родные такие стены. Знает, как непросто ему было перебираться в этот старый, едва ли стоящий еще дом, когда погнал Пастырь с насиженного места, оклеветав ведьмой, колдуном, еретиком. Вещи, которые не успел он взять с собой, пошли в благодеяние жителям, неудовлетворенными работой, шепотом загробным стискивающим сердце в тиски. Не мог он насылать проклятия, убивать скот соседей, просить милости у небес для деторождения. Он лишь направлял своей рукой, подсказывал какой путь выбрать, молил принимать правильные решения. Они же, узревшие необычное, непостижимое умом, но верующие сердцем, восприняли обычного на первый взгляд человека Всемогущим. Соответствовать новому статусу не было легко, подавно возможно, оттого злоба шипением зашелестела в ушах, жаждущего расправы, потому как точил на него зуб уже давно. Пастырь не разменивался, каждый вечер обыскивал дом в поисках противоестественного, способного погнать голыми стопами сквозь высокие заросли к комнате, предназначенной для таких, как он. Жажда крови витала в воздухе, перекрывала легким доступ к кислороду. Они защищали его, пока еще верили, оттого и жил он все это время только под их покровительством. И его... Его безудержной вере и любви как к близкому. Восторженные вопли — вот оно, благословение, спустившееся на их гиблые земли. И зарделись щеки красным от пустившегося вокруг костра пляса. Руки тянущиеся касались одежды, открытых частей тела. И только он, примостившийся у высокой березы, упершись обнаженным плечом к стволу, наблюдал из-под челки, прикрывающей черные глаза. Были они одного с ним возраста, потому любопытство усиливалось от слухов, резонирующих с тем, что творилось в душе. Спустя неделю по случайности у реки столкнулись нос к носу. Он, заинтересованно поглядывающий из-под все той же челки, и он, неловко кривящий губы в улыбке. Сбежать не смог — настигли в два шага, схватились за рукав длинной черной мантии и потянули на себя. Сила опрокинула предсказателя(ясновидящего) на стройное, почти худое тело. Взглянули настырно, цепко, так, что не разорвать. И по сей день въедливый взгляд черных очей пускает бежать мурашки по коже. — Так значит ты тот самый маг? — ухмыльнулись. Желание забиться куда-нибудь в угол, желательно чулан нового дома, видимой дрожью подкосило так, что руки ослабшие разъехались в сторону. И в ответ на падение, придавливающее тело под собой до резкого выдоха, заголосил в ушах смех. Слизнули проступившую на губах кровь и ехидно ухмыльнулись: — Точно ты. Конечно, вести разносятся быстро, нет удивления в том, что о нем слышали уже в каждом уголке деревни. — Долго лежать на мне будешь? — похабность, с которой произнесены были слова, вынудила подскочить, да опрометчиво — теперь лежал он на спине и смотрел на чистое небо, пока не загородило его склонившаяся над ним фигура. Упертые в бока руки, оттопыренный на груди ворот рубашки, внутрь которого скользнул луч солнца, окрашивая слегка загорелую кожу в золотистый. Смоляные пронзительные глаза, копна каштановых волос. Уверенность, облаченная в поджарое тело. Цепкость, вонзившаяся в протянутую руку, вызвала очередную ухмылку на лице напротив. Молчаливости не было, если только неловкость, на мгновение разбившая напряжение: — Спасибо. — Это ты прости, — снисходительно. Засеменить скорее к деревне, подальше от злосчастной реки, у берега которой осталось кочевать по прибывающим волнам деревянное ведро, на первый взгляд было единственным правильным решением. Но неучтенные попытки сгладить углы со стороны, иными словами, подружиться, загородили все пути отступления. Зажатая в руке позади ткань легкой мантии остановила. Потоптаться на месте, а после развернуться, чтобы встретиться с задоринкой в темных глазах. — И куда ты? — ответом на вопрос, выгнувшийся бровью. — В деревню, — очевидное. — А ведро? — кивок головой в сторону берега, где два ведра бились боками друг об друга. Тяжело вздохнув, согласился молча, больше не пытаясь противостоять натиску. В обмен за благосклонность награждение приятное — заливистый смех со слезами в уголках глаз. Быть может, это и есть счастье? Потому как отрывистый смешок переплелся с громким и унесся вместе с ветром прочь. Ведра порядком отплыли от песка, но удалось поддеть их толстой длинной крепкой веткой и вернуть. По итогу навьюченные коромыслом, мокрые с головы до пят, счастливые, перекрикивающие и поддевающие друг друга доброжелательно, пришли к нему, что доселе никого в свою обитель не пускал. А его впустить было желание, не только потому что он единственный, с кем удалось подружиться, а потому как знал, что помощь ему будет нужна. Выжимая рубаху, украдкой посматривал на него, мешающего кочергой в печке дрова. С мантии стекала вода, промачивала деревянные половицы. У камина к потолку на нитях подвешены засохшие травы, такие же пучки у зашторенных окон и над дверью. Там же, сплетаясь с головками увядших цветков, блестели то ли монетки, то ли амулеты. Глиняные горшки, большие и маленькие, стояли возле печки. Дом одноэтажный, прямо как его, но загадочный. И неописуемое отчего-то чувство восторга заволокло всю душу. — А у тебя уютно, — не заставил долго ждать. Как оглянулись, открылись взору зардевшиеся щеки. Скорее всего, оттого, что стоял он с нагим торсом. — Одежда в комоде, — с толикой смятения и... может быть, смущения? — Хорошо, — с хохотом в ответ. И не подумал бы, что тот так сильно может стесняться. Ведь парни. Причем оба. После того как сменилась мокрая одежда на сухую, парни, смотря друг другу в глаза, негласно решили: раз нашлись, вместе до конца. И теперь ему, такому поначалу растерянному, не знающему, что делать и как себя правильно вести в присутствии соратника неугомонного, сующего нос куда ни попадя, ахающего от настойки со змеей в стеклянной склянке и рун, аккуратно сложенных в деревянной шкатулке, было куда интереснее жить, чем раньше. Видел много людей на своем пути, как и здесь, в деревне. И стар, и млад. И в слезах, и с надеждой в глазах. Этот же, уплетающий кашу с мясом за обе щеки, вовсе не просил о чем-то далеко не изученным, что могло бы помочь успокоить мечущуюся душу. И он же, что уплетал ту самую оставшуюся со вчера кашу пресную, однако отчего-то вкусную, вовсе не просто так сидел напротив него, мешающего лениво черпаком в кастрюле будущий ужин. И нет, не подружился ради выгоды, а потому что интересно, что именно может и чем он сам способен ему помочь. Ведь, будучи еще совсем не взрослым, справляется со всем сам. Кормит себя же, как и одевает. Наверное, сложно приходилось и до сих пор приходится, и, наверное, не просто так наперекор улыбке мелькала грустная тень на лице. Наконец спустя час рагу из картошки с овощами было приготовлено. Он не прикоснулся — наелся каши, зато с охотой поглядывал, как он лениво, точно так же, как мешал еду, кушал. Ему не лезет ни куска в горло или ест он по-привычке слишком мало? А ведь организму необходимо расти. — У тебя всегда здесь так? — стоял он у окна, вычерчивая на ставнях деревянных линии и узоры кончиками пальцев. — Как? — непонимающе. — Темно и мрачно. — Наверное. Скорее всего, не замечает. Привычка, от которой сложно избавиться. Ну и пусть, он научит его жить на полную. — Часто к тебе захаживают? — Поначалу всегда, потом уже реже. Люди думают, что увидят что-то не поддающееся научному объяснению. Мракобесы же никогда не заходят, хоть и сами не лучше, только кидают камни в окна. Недавно заходил мизогинист, мол, девчушка одна, маленькая еще, отраду двенадцати лет, перебежала дорогу, под подолом платьица сверкнула панталонами, вовек бы не видел этого. Была бы возможность, убил. Просил избавиться от проклятия, нашедшего на его голову. — Ужас какой, — ахнул. Действительно бывают такие люди? — Намедни заходил фермер, козы издохли, просил вернуть как есть. — Но говорят, с твоим приходом урожай стал лучше. Ранее наши земли дожди не поливали, засуха была постоянно, скот гиб. А как ты пришел, дожди день за днем идут, скот вымахал, мяса много. Разве не чудеса? Отвели глаза в сторону, глубоко вздохнули. Да так, что отчего-то ему самому стало колко в груди. — Совпадение. Он решил, что поверит, хоть и сомнение теребило изнутри. Потому что данное явление не объяснишь обычным совпадением. Их деревня расцветает, это видно даже тем, кто косо поглядывал поначалу на нового товарища, теперь же все чаще сами пускали слух о благодетели, поселившимся на краю деревни. Честно говоря, радостно — на него не косят взглядом теперь, значит, заработает больше. Но от вида его уныние опоясало глотку. Сложно стало дышать. — Ну нет так нет, — с веселой улыбкой на устах. — Ты кушай лучше, еда стынет. Нашедшаяся на сундуке, накрытым одеялом, лиса испугала до громкого вскрика. — Что это? Послышался смех. Наконец-то он смеялся искренне. А не так, как раньше, словно боясь того, что за любую брошенную улыбку повесят. Или сожгут на костре. — Чучело. — Зачем оно тебе, — аккуратный тычок указательного пальца в стеклянный глаз. — Прямо как живое. Жутко. Оно тебя не пугает? — Нет, бережет. — А можно и мне такое же? — с детским восторгом и примесью надежды. — Тебе не нужно. — Почему? — Думаю, об этом знать тебе не стоит. — Ну и ладно, — бурчание под нос и скрещенные на груди руки показали обиженность на слова. Но не умел он долго дуться, тотчас подбежал к нему и уселся напротив. — У тебя такие руки холодные, — оторопел, когда без лишнего раздумья взял маленькие ладони в свои. Вырвали незамедлительно. — Они всегда такие. Не прикасайся. Удивление сложно было скрыть. — Почему? — Просто не нужно. Может быть, ему тяжко от прикосновений. Болезнь или особенность? — Хорошо, — с улыбкой. Он понимающий. Больно. Час-другой еще скрипели половицы под ногами, а голос осипший все не прекращал вещать о жизни в деревне. Устоях, традициях, о том, что осенью они всегда собираются на праздник в их краях, зовущийся Изобилием, где каждый житель подсчитывал количество собранного урожая. Если могли, делились друг с другом. Не могли, все равно веселились — грустных моментов полным-полно. Теперь же, сказал, он обязан осенью пойти на него с ним. Будет много урожая, значит, много гостинцев. Обычно в такие дни жители деревни пускали сплетенные венки вниз по реке, как дар Всевышнему за труды. И как Знамя не прекращать потуги вынести засуху и, как следствие, скудность на участках. — В этом году же, — с огоньком в глазах, — уверен, тебе отплатят сполна. — С какой стати? — Ну как же? — Только было собирался описать красочную картину, представшую пред глазами, как тут же умолк, искоса взглянув на припущенные плечи. Нет, решил, не будет снова пытаться донести то, что заслуга его и ничья больше. — Просто приходи. — Хорошо. Ушел он ближе к двенадцати ночи. Воодушевленный, радостный, шепчущий себе под нос имя его. Он знал, что теперь без договоренности будут видеться они часто. Так и случилось. Вечерами пели песни у реки, днями ходили в лес по грибы и ягоды, иногда за травами. Допытываться объяснений к чему та или иная не было смысла — задумчивость со стороны и серьезность намерений останавливали. В основном разговаривал он, а тот молчал, лишь изредка бросая шпильки в его адрес. Но не обидные, напротив, смеялся он с себя и своей сговорчивости долго и упорно. Но после и он открылся. Стал больше общаться и сам приходил первым к опушке в лесу — условному месту их встреч. Было интересно знать будущее, но правда страшила. Знать то, что знать не хочется. Видеть то, что видеть не хочется. И наконец смириться с тем, с чем смиряться не хочется. И в то же время жажда чего-то такого, что всколыхнет молчаливое сердце, заставила вечером, когда сидел он у камина и смотрел на пожирающий дрова огонь, тихо произнести просьбу: — Погадаешь мне? Не шелохнулись, голоса не подали. Будто находился он все это время один в теперь уже далеко не чужом доме. Однако он знал, что тот стоит позади в той же мантии, в которой он повстречал его у реки, и просто молчит. Наверное, обдумывает, стоит ли расстраивать или нет. Но раз сам он выдал желание, разве тягость дум должна становиться преткновением на пути возможного осмысления? — На что? — И затаил дыхание. Наверное, молил, чтобы не на будущее — редко когда выходит радостно. — Любовь, — тихо, завороженно, желанно. — Хорошо, — сдавленно шепнул. Раскладывались карты так медленно, словно по его велению пальцы двигаться не могли. Но он, хоть и смутно понимал, что не всегда радушно призывают карты к себе, все же хотел знать, кто и когда. И почему, когда парни его возраста уже выданы замуж, он все еще сидит дома и только и может мечтать о том, что когда-то и он так же. С роскошью, с торжеством пойдет под венец за знатного господина из города. Это традиция их деревни — выдавать молодых парней замуж за господ из городов. Вельмож, наследников крупных фирм, аристократов. Если рождалась девочка, запрягали ее хозяйством по дому, так как девочки мало кого интересовали из представителей знатного рода. Вся надежда падала на парней. Коль не вышел телом, сиди на диете, а если лицом — всю жизнь пахать тебе на поле без выходных и возможности увидеть иную жизнь. Женились такие, как называли их в деревне, выкидыши, на тех самых никому не нужных девочках. Вели тихую жизнь и лишний раз на людях не показывались — могли закидать камнями. Лишний груз никому не нужен, тем более если плодились такие "выкидыши" как на дрожжах. Их дети обречены скрывать лицо, ходить ночью, чтобы не попадаться. И повезет, если не увидят и не вздëрнут под шумок. Их было жаль, но сложившиеся годами устои одному человеку не сломить. И даже если присоединится он, что удивляется все чаще и, наверное, уже хочет сбежать из деревни куда подальше, их сожгут на костре за прегрешения, перед этим предав ударам плетью сто раз. Он знает об этом, потому что неоднократно рассказывала мать, ночами плачущая в темноте, — когда сыночка заберут. Быть обреченной на вечные издевки семьёй никто не хотел. Брат, старше его на девять лет, уже в шестнадцать уехал из деревни и больше не появлялся. Он, еще семилетний в то время сопляк, уже тогда завидовал. Лицом, как и телом, вышел, так почему до сих пор ждет своего суженого, тогда как ему уже скоро стукнет девятнадцать лет? Брали и таких, и даже двадцатитрехлетних, а дальше как повезет. Не выйдет в двадцать три, можно бить тревогу, а пока рано, однако паника уже стискивает глотку худосочной ледяной рукой. Он не собирался быть обузой, благодаря которой вместе с ним ко дну пойдут и мать с отцом, кропотливо собирающие преданное в наследок. Тем более больше сил нет терпеть ежечасные слезы с вопрошанием к Милостивому. Успокаивать, заботливо поглаживая по спине, того хуже. Но не остается ничего, кроме как следовать смирению. Кроме как ожиданию, когда-нибудь озарившему их дом. Отдушина только в нем, что не давал погрязнуть в себе. Искать изъяны и пытаться понять, что с ним не так. И почему именно он до сих пор просиживает штаны и умирает раз за разом от немыслимой несправедливости невозможности сделать хоть что-то, чтобы изменить ход событий в свою пользу. А молчаливо ждать уже просто нет сил. Но он терпел все это время ради будущего, что расцветет пред ним дорогой из цветов. — Ты действительно хочешь знать? — вывел из задумчивости голосом мягким, похожим на прикосновение кончиком пера к коже. Именно таким представляется его голос. Пока он задумался от том, что, возможно, пора действовать самому, только вот как не имея при себе ресурсов он уедет в город ради поиска жениха? Наверняка, услышь он о таком, высмеял. Пока раздумья одолевали, карты уже были разложены на столе вверх рубашкой. Почему, если обычно он гадает не так? Действительно ли он хотел знать, что его ждет? Действительно ли желал знать, что в скором времени выйдет замуж за того, кого даже не видел ни разу в жизни? Действительно ли хотел узнать по картам, что обещанный ему мужчина будет седовласым стариком? Он сидел перед ним, держащим карту в руках к нему рубашкой, и не знал, что ответить. Будто весь рот онемел, отчего не сказать ни слова. Удалось взять себя в руки спустя несколько секунд. И, с прилипшим к небу языком, он вымолвил: — Хочу. Хоть и уверенности в этом уже не было. — Точно? — с нажимом, будто не хочется о чем-либо говорить. Неужели все так плохо? Или это он просто успел себя накрутить? — Да, — совсем не уверенно. — Хорошо. Повернулись карты лицом, появилась возможность разглядеть каждую лежащую одна на другой. Только вот сколько бы времени ни прошло, он никогда не узнает, что обозначает та или иная. Да и не было надобности до сего момента спрашивать, потому что не его это дело. — Ну что там? — тихий шепот заставил огонь на свече дрогнуть. — У тебя будет встреча с человеком, который изменит твою жизнь. Разделит ее на "до" и "после". У тебя будет выбор, от которого зависит дальнейшая твоя судьба. Твоя душа будет метаться из стороны в сторону, но только ты сможешь решить, какой путь избрать. Твой ответ — перепутье. — Ничего не понимаю, — нахмурился. — А человек, — нервно облизнул губы, — это мой суженый? Под столом замком стянулись пальцы. Надавали фаланги на костяшки да так, что боль не заставила себя ждать. Вонзилась в кожу, но благодаря ей удалось отвлечься. В полутьме его глаза огромные и, к сожалению, не предвещающие ничего хорошего. Наверное, не стоило гадать. Правда, без толку говорить о том, что уже сделано. — И да, и нет. — Как это понять? — с замиранием сердца. — Карты больше ничего не говорят. — Но почему? — резкий скачок на ноги стал следствием легкого помутнения. — Почему они молчат? Раньше говорили. Ты же всегда другим говоришь, что им делать, а мне ничего? — Прости, я говорю то, что вижу. Или умолчал то, что говорить нельзя. — Ладно, хорошо, — нервный смешок. — Спасибо, теперь я хотя бы знаю, что скоро за мной придут. Наверное. — Будь осторожен, — напоследок и перед тем, как скрипнула входная дверь. Только улыбка разбитая в ответ на переживания. Следующим днем все было как обычно, словно не было ничего, что вывело обоих из равновесия. Все та же самая болтливость, с другой же стороны обычная тишина, лишь изредка брошенные слова, хоть клешнями тяни, прямо как в начале знакомства. Было все равно на то, что разговаривать не спешат — необходима была отвлеченность, — до утра сжирали изнутри думы. С матушкой не поговоришь, с отцом тем более, оставалось ждать встречи с ним. И вот наконец когда увидал он его еще издали, успокоение, пусть и едва ли родившееся, окутало нутро видом обычного, ничем не выдающего свое состояние друга. Действительно стало легче, и груз с души немного сдвинулся, позволяя выдохнуть свободно. Сама мысль о том, чтобы предаться бесконечному циклу самобичевания была одиозной. Он не его мать, причитать, как и на жалость давить, не будет. Плаксивости в доме хватает, нет надобности захламлять еще и своими домыслами о смысле показанного картами. Да и к тому же, он мог ошибиться. Даже если нет, возможно, карты все же показали его суженого. — Сегодня жарковато, — промямлил, помахав на себя руками. Лето всегда в их угодьях жаркое, однако в этом году сильнее прежнего. — Да, — тихо. Он наблюдательный. С самого утра посматривал и анализировал, в итоге пришел к выводу, что состояние отчужденности навеяно вчерашними попытками убавить обороты, чтобы не затянуло по самое не хочу. Но ведь с ним все в порядке, что тогда так гложет его? — Все в порядке? — все же решил выдать. Потому как вид его не вызывал сомнений в том, что находился он где-то по ту сторону реальности. — Да, все в порядке. Виду не подал, будто не его взволновал вчерашний расклад. И дело не только в том, что отпускать куда-либо не жаждет, а в том, что боязно за того, кто грезил о несбыточных мечтах. Что в этих мечтах могло быть хорошего? Вдруг его будущий жених садист, а то и насильник? — Мама попросила собрать меня малину. Поможешь? — попытки разрулить давящую и удушающую атмосферу. Будто накаленную, и вот-вот произойдет что-то заставляющее тело изгибаться в судорогах. — Конечно. Малину собирать отнюдь не всегда весело. Особенно, когда остатки приходилось искать в кущах колючих, после напоминающих о себе иголками в пальцах. Да пусть даже так, стало не так тоскливо и прибавилось уверенности в том, что будущее — нечто неопределенное, и никто не способен знать наверняка, что его могло изменить. Да к тому же, сколько ни размышляй, не мог он понять, отчего глаза напротив заволокло поволокой. Не от того ли, что скоро придется прощаться? Иное карты не показали, да, все так туманно, но ничего плохого. Он решил, переживать больше не стоит. В конце концов, будь что будет. С детства вдалбливали в голову не только родители, но и соседи, что они с братом обещанные, значит, не располагающие собственной судьбой. И гораздо хуже будет, если не найдется тот, кто заботливо припрячет у себя под крылом. Брат наверняка теперь счастлив, ведь даже не навестил за все эти годы ни разу. Может, сможет и он? Малину собирали до вчера. Наконец он повеселел. Сидел у реки, оттирая кровавые руки в воде, а он рядом, все так же украдкой наблюдая за изменениями, видимыми невооружённым взглядом. — Мама сварит варенье, я тебе принесу. У нее самое вкусное варенье в деревне. Клянусь. — Я верю. Спасибо, — улыбка пусть не широкая, но хотя бы искренняя. В следующий момент уставились на него как на нечто сверхъестественное. — Открой рот, — и сам широко открыл. Показал, словно ребенку. Напротив сглотнули. Так отчетливо, что помимо того, что было слышно, кадык дернулся вверх, затем резко вниз, будто ухнула птица мертвая вниз. — Ну чего ты? Открывай, — пришлось упрашивать. Ну точно ребенка. Как только открылся рот совсем не широко, он положил на высунутый язык малину, а следом отправил и в свой рот. — Вкусно? — Мгм. — Промычали что-то нечленораздельное, одновременно отвернулись, в сжатый кулак кашлянув. — Подавился? — тут же подпрыгнул, оказался возле него и похлопал по спине. — Нет, все в порядке, — однако же виду открылось красное лицо. — Заболел? — удивленно. Коснулась ладонь прохладного лба. — Да нет, — резко схватились за руку и отняли с видом таким, что неприятно стало и в тот же момент засвербело в груди. Но не показал, предпочел улыбнуться и понятливо кивнуть. Ему говорили не прикасаться, он сам виноват. Возле реки сидеть до вечера не удручающе. С ним всегда уютно и комфортно, словно знал он его уже сотню лет. Так легко, пусть даже молчали, пусть даже по новому витку балаболил только он, это не значило, что такое взаимодействие напрягало. Вовсе нет. Только сидел бы он рядом. Всегда легче, когда поблизости он. Багровый закат окрасил гладкую поверхность реки алым. Они мигом вразумили — пора на сегодня прощаться.

И в тот момент, когда вьюга замела тракт, в руках тоскливо билось тело.

Последующие дни не отличались ничем от прошедших. Затянула работа на участке, он же в свое время обслуживал прихожан, утробно рыдающих и умоляющих помочь. Когда было время, ходили на пастбище и по просьбе его отца пасли скот. Вечерами, когда ноги гудели от усердия, а руки не поднимались от утруждения, грели под заходящее солнце голые спины. Теперь уже не стеснялись и спокойно сидели рядышком, облокачиваясь о дерево затылком. Отчего-то не смотрели на то, как скользили оранжевые лучи солнца по золотистой коже, как ласкали волны родинки, рассыпанные шоколадной крошкой чуть ниже ключицы. Если случайно брошенный взгляд вцеплялся в участок голого тела, громко сглатывали и уводили взгляд. В такие моменты избегание действовало как кнут на быка. Отвлечением служил пейзаж позади. Маковое небо с переливами пурпура. Обидно и чуточку неприятно, но если сказал бы, что не привык, соврал. Ловить его взгляд не было смысла, но попытки не были оставлены. И однажды, когда шли они и о чем-то шушукались, на него посмотрели как на нечто доселе невиданное, как на то, за что могут убить. Как на того, для которого приковать кого-то цепями к стене ради обеспечения безопасности не было грехом. И это так отдалось внутри, задребезжало, заскулило и зашлось в бешеном ритме какой-то зверюгой, что стало удивлением то, что он может испытывать такие чувства. Благоговение, обросшее эмоциями благодарности, взмыло вверх рукой, поддевающей отросшую челку. И в этот раз не отшатнулись, стояли и долго и упорно выжидали последующих действий, но он сделал ничего. Лишь улыбнулся привычно и похлопал по опущенному плечу. — Пойдем, — звонкий смех нарушил покой птиц, гнездившихся на ветвях большого раскидистого дуба. Они взмыли вверх, щебеча только им известное, и упорхнули прочь, как и он от него уносил ноги до тех пор, пока не упал изнеможенный на траву. И запыхавшийся, с алыми щеками, он плюхнулся рядом, тихо засмеявшись. Так они и жили. Днями работали, вечерами сидели возле камина, в топке печи помешивая угли. Время от времени удавалось наблюдать сосредоточение, тенью скользящее по лицу при попытках помочь прихожанам, плаксиво требующих ответы на все вопросы мира. Иногда возникало желание попробовать попросить погадать заново, но тут же окрашенный алым кончик языка не давал опрометчивости выбить обоих из колеи. Только вкус железа и приводил в трезвость, отсекая любые потуги узреть истину. Они жили спокойно все лето. Он думать о суженом не забыл, но больше тему болезненную ни с кем не обсуждал. Даже с ним, порой приводящим в ступор глазами цвета цикория. Пронзительность, с которой рассматривал он его, пробегала мурашками по коже. Обдавала затылок холодным дуновением и немела в конечностях. Да, спросить бы, почему разглядывал так внимательно, только боялся испортить ему настроение. Против никогда и не был, чтобы с таким рвением искали ответы на какие-то свои вопросы в его телодвижениях. Наконец наступила осень. Даровала праздник долгожданный. Все жители деревни ждали этого дня с замиранием сердца. И, когда опрос завершился, пустились в пляс вокруг него, замершего на месте и потерявшего дар речи от нежданности. Руки были потными, теплыми. В одной ладонь соседа, в другой — какого-то парнишки. Отплясывал так, будто делал это в последний раз в жизни. А когда освободился, несмотря на протесты, схватил ледяные руки своими. Кружился в танце, пока в горле не пересохло, а легкие не начали гореть. Тут же замертво, пытаясь отдышаться, пал на землю, рядом приземлился он. — Прости, что схватил. Надеюсь, тебе не было больно? — лицом повернулся в его сторону. Смахнули пот со лба и нахмурились. — Нет. Все жители плели венки из ромашек и пускали их по воде в надежде на то, что следующий год дарует им не менее сносный урожай. Радовались так, как не радовались до сего момента ни единожды. И безмолвное пение, возвышающее друга, всколыхнуло ровный ряд из людей. То была благодарность, его же расцвела на лице. Он и не знал, что все это время тантализировали. А если бы узнал, сделал хоть что-то? Праздник продолжался еще два дня. Каждый день приходилось давиться уже не лезущими в рот пирогами, кочевать от одного дома к другому и с каждым жителем деревни чокаться бокалом, полным красного вина. Третий и последний день празднования он ходил один, потому как ему все это надоело, иными словами, просто устал выслушивать по его мнению бредни. Солнце припекало нещадно, сложно становилось дышать от спертого воздуха, так как последние дни ветров не намечалось, как и дождя. Единственным выходом было сидеть у реки, где хоть как-то удавалось не свалиться в беспамятстве от жары. Только нога ступила к берегу, как сверху на него что-то свалилось. Или кто-то. Темные, даже черные глаза. Растерянный вид и беспомощность, елозящая руками по песку. — Может, встанешь уже? — намекнул на неприглядный вид. Патетично, преисполненный экзальтацией, облизнул губы. — Д-да, конечно. Оказалось, это он врезался в неизвестного парня. Причем в ведерке белом у него была клубника, которая лежала теперь на земле. — И где только нашел? — удивился, тут же принялся собирать ягоды сплошь в мокром песке. — Прости. — Ничего, — повели подбородком, мол, переживать не стоит, и не такое видал. Тут они схватились за одну и ту же ягоду. Отдернул руку быстро — что-то ударило прямо в грудь, а потом отголоском прошло по всему телу. Не совсем приятно, но и не скажешь, что тягостно. Все ягоды были собраны. Правда, помятые, некоторые даже всмятку. Так неловко было впервые. — Прости-прости, — замахал руками, оглянулся, пытаясь найти кустики, где еще пряталась клубника, как-то же ее нашли. — Ничего страшного, все нормально. — Уселись на песок, похлопали рядом. Он и сел. — Откуда ты? В первый раз тебя вижу. — А я тебя нет. — Правда? Но ты явно не из наших земель. — Поблизости, — махнул в сторону выхода из деревни. — А что здесь забыл? — Дошли слухи о маге. Решил узреть собственными глазами. — Да, это... — осекся. Чуть было не сболтнул лишнего, выдав с потрохами. Имя вовремя уберег. — Да, — от неловкости почесал затылок. — Есть такой. — А у вас, смотрю, здесь празднование. Решил остаться на пару дней. — Так откуда ты меня видел. — Разве не помнишь? Порылся в памяти, но не отыскал ничего, способного натолкнуть на осколки, что могли бы привести к тому, что они знакомы. — Ты сам схватил мою руку, тогда, у костра. И когда все плясали вокруг того парнишки. Он и есть маг, да? — Да, — выдохнул. — А ты... Ты, смотрю, любишь клубнику? — Да. — И я люблю. За разговорами он узнал, что парень этот шел к их деревне пешком четыре дня. Только к чему такие страдания, неужели действительно ради его друга? — Вы с ним знакомы? Вечерело. Пронзенное закатом небо заволокли тучи. Вот-вот должен был грянуть гром. — Нет. — Ради интереса? — Не знаю, ноги сами вели, как только дошли до наших краев слухи. — Получается, нашего ясновидящего уже знают и за пределами деревни, даже где-то в равнинах? — Получается так. От резкого выдоха сжалось сердце в груди. — Что-то не так? — обеспокоенные значительной переменой в настроении положили ладонь на плечо и слегка сжали. — Да нет, — жажда схватиться за грудь, ведь так болело внутри, покрыла лоб испариной. Он справился ради того, чтобы не беспокоились. Просто... Он этого так боялся. Не хотел, чтобы знали о нем. Постоянно озирался, будто все время ждал, что вот-вот кто-то выбежит из кустов и всадит в грудь кол. Никогда не рассказывал, почему так себя вел. Он не спрашивал, знал, что не ответят. Так что же такого скрывал от него друг? — Ладно. — Не ходи к нему! — вследствие резкого скачка повело в сторону. — Почему? — встал следом. — Просто не нужно, молю, — сжались теплые ладони в своих. — Прошу, — слезы застыли в просящих глазах. — Хорошо, не буду. И в тот же момент он убежал так быстро, что даже забыл поинтересоваться, где незнакомец ночует. Практически всю ночь не спал. То задыхался, то горел, то зяб. Наутро оказалось, температура донимала все часы, проведенные ночью в постели. Тогда подумалось о том, что хворь настигла еще вчера, это значило одно: была возможность банальной галлюцинации. Тот парень с ведерком клубники, возможно, привиделся. Дефектные мысли одолевали. Избавиться от них как? Предпочтение забыться, в беспамятстве извиваться, лишь бы вышло и больше не беспокоило. Но в том беспамятстве он, раскладывающий карты, смотрящий исподлобья, твердящий быть осторожным. Он, с улыбкой на устах, растерянностью во взгляде, ведерком в руках. Все закружилось, смазалось, впечаталось в солнечное сплетение, повернулось несколько раз. Затошнило. Не вышло ничего. Лишь жалкий всхлип в сгиб локтя вырвался наружу. Весь день прошел так, словно он вращался в огромном колесе, не имея возможности ухватиться за выступы, помогающие покинуть круговерть. Легче стало только к вечеру. Тогда же было принято решение отправиться на речку. Не видеть никого, не слушать. Отдохнуть в тишине и скудном спокойствие, потому как оно только снилось. Блики, окрашенные охрой, утягивали, манили. Подчиниться не составило труда. Особой тяжести не прибавилось. Вода теплая, не горячая и не холодная. Несмотря на то, что началась осень, река была чистой, не поддетой тиной и сбрасываемым мусором. Однако все было слишком идеально, чтобы поверить в то, что жить можно спокойно. Обернулся, когда услышал тихий хруст сухой ветки позади. Дрожь, пробежавшая по нагому телу, выдала с головой. В полутьме было не различить — можно не беспокоиться. — Кто там? — дрогнувшим голосом. Прикусился язык — не хотелось бы, чтобы страх различил нарушитель. — Это я. Он порывался было спросить, кто именно, но догадался по голосу, а затем вышли на свет, и все стало на свои места. — Привет, — тихо с его стороны. — Привет, — в унисон. — Отвернешься? — Конечно. Наспех вытерлось тело, волосы не успели просушиться как следует — мочили ткань рубахи. К счастью, холодно не было, иногда только остаточный озноб пробегал от головы вниз, к пяткам. Отголоском напоминая о недомогании. — Почему ты все еще здесь? — Честно, — вздохнули, — не знаю. Что-то не отпускает. А может, кто-то. — Наверное, аура нашей деревне, — добродушие, с которым сказаны были слова, вызвали тепло внутри. Как и умиротворенный вид отчего-то у себя. — Здесь красиво, правда? Уверен, в твоих краях тоже. Но мне нравится наша деревня. Здесь люди... — осекся. — Помогают друг другу. Наверняка новый знакомый не знает об обычаях. Неведомо ему и то, что за уродство могут убить. Портить рассказами первое впечатление было не только боязно. Скорее невыносимо окунаться в гнилостное содержимое людской меркантильности с головой. Честно говоря, с детства сыт по горло. — Здесь тихо, — подтвердились догадки. — Праздник ваш понравился. — Постой, а где ты ночевал все это время? — У одного старика. Он потерял всю семью. Я подумал, что он поэтому не выходит почти из дома. Ночью иногда скрипят петельки двери. Но днем всегда молчат. — Где он живет? — с замиранием сердца. — На окраине, почти в самом конце деревни, за ручьем. Догадка уже до произнесенных слов затеребила внутренности. А подтверждение содрогнуло все тело. Старика, у которого остановился парень, знают, наверное, даже младенцы. Это была громкая история. Старик был одним из тех самых выкидышей. Женился в тридцать на женщине. Потомство для жителей было столь омерзительно, что при каждом удобном случае детей задирали. Два мальчика были близнецами, оттого насылали на них проклятия вдвойне. Семья пыталась бежать, но каждый знает — сделать данное крайне сложно. Наличие поста у ворот перекрывало дорогу. Пропуски на выезд выдавались только по соглашению вышестоящего Патриарха. Деревня издревле находилась под покровительством Церкви. Ни для кого давно не секрет о выгоде выдачи жителей мужского пола представителям знатного рода. Не только парни, выходящие замуж, обеспечивали дальнейшую свою жизнь достатком, но и центральная Церковь, получавшая за сделку баснословные деньги. А уже оттуда средства шли еще двум небольшим Церквям, не уступающим по величию главной. В одной из таких и находился Пастырь, не дающий покоя ясновидящему каждодневными проверками. Скорее всего, насылал его Священник. По умозаключению можно было решить, что новый житель деревни способен смешать все карты — наслать болезнь, от которой молодые парни более не смогут покинуть деревню. Конечно, только двое знали, что сделать он этого не мог. Церковь боялась ясновидящего — присматривала, обдумывала каждый его шаг. Он был некой угрозой для них. Открыто действовать против не решались — жители еще в то время стояли за него горой. В деревни был странный пропускной пункт. Но дело привычки никак не входило в головы жителей наличием жесткого контроля над жизнями и судьбой, в том числе. Когда живешь с младенчества в определенных условиях, не знаешь, как должно быть правильно. Для жителей правила деревни были что ни на есть основополагающими. Через пропускной пункт можно было выехать из деревни по справке. Заехать же мог кто угодно, и не нужно было дополнительного разрешения. Новые приезжие — потенциальные жители — новая разменная монета. Бывало и так, что разрешали уезжать с жителями других деревень. Если семья была у власти на хорошем счету, позволяли с наличием справки уехать навсегда. Выйти замуж не за богатого господина, а за такого же обычного парня. Но было условие: хотя бы один обещанный ребёнок из семьи должен выполнить долг. Девочек же, выросших девушек никуда не отпускали — выполняли работу по хозяйству. Если девушка была красивой, выдавали замуж за такого же красавца из деревни, чтобы была возможность потомства. В основном такие браки были по расчёту. Мало когда по любви, но случалось и такое. Некрасивых тоже выдавали замуж, но уже за "выкидышей". То же потомство, что обязано выполнять самую тяжелую работу, если в такой семье рождались мальчики и не погибали раньше, чем достигали совершеннолетия. Наверное, будучи с детства в рамках, жители и сами стали кровожадными. Им не было жалко "выкидышей". Они издевались над ними с садистским удовольствием. Так случилось и с семьей старика, живущего на отшибе. Сыновей сожгли, жена, не выдержавшая горя, наложила на себя руки. Но есть и те, кто не приемлет жестокости. Только живут они тихо и мирно, ожидая момента, когда выпадет возможность уехать. Да и балласт в виде семьи, родных, друзей удерживал похуже Церкви. В основе жители деревни жили обычной жизнью. Работали на плантациях и участках, пасли скот, выращивали овощи и ягоды. У них была обычная жизнь, ничем не отличающаяся от жителей других деревень иль поселков. Не в тягость пахать с утра до ночи, только в удовольствие. Да и отдыхали, когда уставали. Устраивали праздники, веселились, гуляли до утра. Жизнь была обычной, ничем не примечательной, как и диаметрально отличающейся. Только некие коррективы привносили изменения, но и те не утруждали. — Когда уйдешь? — А что, так хочется отвязаться от меня? — Вовсе нет, — зарделись щеки. — Просто интересуюсь. — Завтра. — А больше... Больше не придешь? Невдомек, почему притянуло как магнитом. С какой стати откровение сорвалось с губ раньше, чем последствия обрушились удивлением напротив. И почему жажда удержать здесь как можно дольше, хоть и совсем недавно были мысли того, что одиночество должно скрасить вечер, отчаянной птичкой билась в голове. Да так, что пульсация в висках привнесла дискомфорт. Но теперь, когда прижался бок к его теплому, скрытому за шароварами цвета цезальпиния, на душе стало легко, как и во всем теле, казалось, будто оно стало полым шаром и вот-вот взмоет вверх. Весь мир окажется как на ладони, и разглядеть каждый участок земли не составит труда. Но он сидел на прежнем месте и смущался от того, как пожирали взглядом. Как рассматривали, словно диковинную вещь, ради обладания которой не грех и отравить на посягнувшего на "мое" врага. Откровенно говоря, чувствовал он такое впервые. Как и впервые учащенно забилось сердце в груди. Так сильно — казалось, выбьет все ребра. — В смысле, — пришел в себя. Ощущение того, что марево рассеялось, якобы приворот ослабил тиски, но действовать не перестал. — В смысле... Я хочу сказать... — Можешь не говорить. Затянуло сильнее. Жаром опалило щеки. Стянуло грудь корсетом, да до того туго — не вздохнуть. Ярчайшая, понимающая улыбка столь красива, притягательна и недостижима — укололи иголки кончики пальцев. Не дотянуться. Не познать. — Я вернусь. Обещаю. Подскочили ноги сами по себе следом. Побрели позади. Настигло уныние, некая печаль и даже скорбь — был уверен, то просто обещание, не больше. А еще влепить бы себе пощечину, чтобы попусту не думал, не воображал — обещан другому. Они шли молча, слушая перешептывания ветра с деревьями. Треск огня — кто-то разжег костер и жарил на нем мясо. Брань, сочащуюся сквозь деревянные бруски дома. — Где ты живешь? Внезапный вопрос вывел из равновесия — подхватили у самой встречи носа с землей. И хотя твердая почва чувствовалась под ногами, пальцы с плечь не убрали, напротив, сжали сильнее. В местах соприкосновения побелела кожа. — Неподалеку. Я провожу тебя. Выпустили так аккуратно, будто боялись, что если на этот раз упадет, точно разобьет себе что-нибудь. — Не стоит. Увидимся завтра? — Хорошо, — выдохнул. Разошлись на перекрестке, думая друг о друге. Всю ночь ворочались в постели и глядели немигающими глазами в потолок. Что ночь, что весь последующий день он пытался рассудить странные позывы к человеку, которого знал без году неделю. В голову не лезло абсолютно ничего, тем более слов, что могли бы описать внутреннее состояние. Некое отторжение от мира в угоду внутреннему, где происходила доселе неведомая битва с собой. Рассказывать другу о новом знакомом не решился. Да к тому же не хотел, чтобы тот узнал о вестях, разлетевшихся стаей цикад во все уголки страны. Вел себя как ни в чем не бывало, сновал рядом и пытался развеселить — после праздника он чувствовал себя не очень хорошо. Был бледен и слаб. Быть может, они подхватили одну и ту же заразу? Только он, в отличие от него, на ноги встал быстро. Сварил кашу, заварил по его предписанию травы, способные помочь от настигшей слабости. А к пяти вечера уже был у реки, где ждал он, всматриваясь вдаль. — Привет, — тихо. — Привет. — Уже сейчас уйдёшь? — Да. — Тогда пошли, провожу тебя. И они шли. Так медленно, нехотя, вот-вот намереваясь развернуться и никуда не идти вовсе. Боясь упустить что-то важное, разговаривали весь путь до ворот, а у самого выхода из деревни так быстро распрощались, помахав друг другу рукой, что пустота обволокла стенки моторчика, все еще пытающегося раздробить кость. Придет ли он, встретятся? Поговорят и будут сидеть до ночи у реки? Так многое хотелось узнать. О жизни за стенами деревни, об обычаях других, отличных от их. О празднованиях. О том, что выращивают они. О большой воде, мельком упомянутой — озере, — не их узкая речка. Он не имел права пытаться понять все осмысленное. Скоро, наверное, за ним придут. Однако как ни пытайся искоренить зародившийся росток, с корнем вырвать бывает очень сложно. Спустя четыре дня он встал на ноги, был уже не так бледен и не клонился вбок. Вновь принялся за работу, правда, в последнее время поступали запросы, которые выполнить не мог. Скрипели зубы, шипением разносились объяснения. Без толку, кричали, брыкались, ругались. Так сложно стало смотреть на него потерянного, отчаявшегося. Однажды так тихо, совсем как писк комара, пронесся вопрос: — Что тебя привело в нашу деревню? Да, знал, что рассказывать о себе тот не любит. Что предпочел бы что бы то ни было забыть. Но он так дорог ему, что оставить одного, не узнав о нем ничего, тогда как о нем знают практически все, не мог. — Я жил в двух днях пути отсюда. В деревне не больше вашей. С матерью, помогающей каждому и всем. Запросы росли, а способности нет. Все началось с элементарной просьбы беременной женщины на последних сроках окурить ее живот, чтобы младенец родился здоровым. Мы всегда с мамой были бездомными. Меняли деревни, поселки. Потому что знали, чем кончатся просьбы. Всегда все сводилось к одному, поэтому, вынужденные уходить, не сидели на одном месте. Но в этот раз мама влюбилась, — грустно улыбнулся. — Мужчина был деревенским оторвой. Я пытался раскрыть маме глаза. Она меня не слушала, попросту не желала покидать своего возлюбленного. Прожили мы в этой деревне целых пять лет, как-то худо справляясь с растущими запросами. Думаю, нам помогал Всевышний. Люди были довольны, гордились и постоянно наведывались в наш дом. Однако в этот раз и с этого момента все пошло под откос. После окуривания женщина почувствовала себя плохо, ее рвало с примесью крови всю ночь, а следующим утром начались преждевременные роды, окончившиеся только к ночи. Ребенок был мертв. Затем была старушка, просившая лекарство от хвори. У нее болели ноги последние два года, если до этого она еще терпела, то теперь попросту не могла. Мама не знала, что делать, не занимались мы таким. Да, собирали травы, делали настойки и они помогали от обычной лихорадки. Даже если спасали от каких-то болезней, как я уже говорил, только с помощью Бога и собственной веры в напиток. За каких-то десять дней старушка иссохла, ей было так плохо, что пришлось вызвать фельдшера из города. Тогда была зима. Она была злая, все мела и мела, поэтому фельдшер добирался до нас целые сутки. Лошади просто не могли пройти через сугробы. В итоге он поставил один метод излечения: ампутация обеих ног. Так и начались наши беды. Нас оклеветали колдунами, якобы состоящими в сговоре с Сатаной. Мою мать, — тихо всхлипнул. — Мою мать поймали, вырвали ночью прямо из постели, перед этим разбив все окна дома и выломав дверь. Она только успела шепнуть мне, чтобы я спрятался как следует. Наверное, им не было дела в тот момент до меня — необходимо было избавиться от главного зла. Прямо так, с растрепанными волосами, в белой длинной ночнушке мою мать приковали к брускам веревками и подожгли. Она кричала так громко. Мне было так невыносимо. Я видел ее агонию сквозь щель сломанной двери. И тогда она посмотрела прямо в мои глаза, шепнула единственное слово: "Беги". Через выбитое окно я выбрался на улицу и бежал столько, сколько смог. Опомнился в чьём-то доме. Мне было так страшно, думал, что меня поймали. Что так же, как мою мать, сожгут на костре... — Прервался. — Боже. Боже, прости меня. Я не хотел, — обнял, прижал к себе. Почувствовал облегчение, лишь когда коснулись ладони друга спины. — Нет, оказалось, что я все же сбежал тогда. Меня без сознания на дороге нашел дедушка и приютил. Он был отшельником. Жил в избушке далеко от людей. Я прожил с ним четыре года. Только тогда смог собраться с силами и следовать наставлениям матери и по ее пути. Она всегда говорила, что мы предназначены служить людям. Что раз у нас есть способность заглядывать в будущее, мы не должны растрачивать дар зря. Я не мог предать мать и ее устои. Но уже знал, что не следует делать и как можно себя обезопасить. Поэтому, как только просили о чем-то, чего я выполнить не мог, в эту же ночь покидал место пребывания. Я скитался пять лет, прежде чем пришел к вам. — Прости, — крепче прижал. — Не извиняйся, мне необходимо было выговориться. Но я боялся. — Чего ты боялся, глупый? — нежным касанием откинулась челка со лба. — Не знаю. Просто боялся. — Какой же ты глупый. Иди же сюда, — он раскрыл свои руки для объятий, в них незамедлительно юркнули, уткнулись носом в ключицу и тихо зарыдали. — Ну-ну, — погладил по спине. — Поплачь. Когда-нибудь и он расскажет о том, что его гложило. Спустя месяц, таща на спине собранный хворост, перетянутый веревкой, он резко остановился прямо посредине дороги, неверяще уставляясь вперед. Замахал головой, аккуратно шагнул назад. Иллюзия не рассеялась. Он стоял там же, где пару секунд назад. — Не может быть, — веревка скользнула из пальцев — хворост упал на землю. — Не может быть, — он так быстро бежал навстречу — легкие горели, в боку болело. Но он бежал, пока не настиг и не набросился на шею, шепча жаркое: — Ты вернулся. — Да, — таким же жарким шепотом в ответ. — Я снова здесь. — Я так рад. Ты даже не представляешь, насколько. — Представляю. Потому что рад сильнее. Он снова прижался к нему, вдыхая запах хвои, доносящийся от каштановых волос, попросив помолчать. Его обняли в ответ не менее сильно. Если не сильнее только. Разбило сцепленные друг с другом тела ржание позади. — Что это?! — испуганный, отшатнулся назад. — Не бойся, это мой друг, — обернулся, чтобы погладить скакуна черной масти за ушком. Из кожаной сумки, пристегнутой к бедру, достал яблоко. — Ты на нем приехал? — Да. После того как лошадь наелась и осталась довольной, тихой поступью пошли по деревенским улицам. — На сколько ты в этот раз? — На три дня. — А где ночевать будешь? — Все там же. Старик сказал приходить в любое время. Все время упоминал сыновей. И говорил, что если бы не потерял их, они были примерно моего возраста. — Ясно, — резкая смена настроения не прошла мимо. То, как он помрачнел, не удалось скрыть. — Что-то случилось? — обеспокоенно. — Нет, все в порядке. Да правда, все в порядке. Слушай, мы сегодня будем жарить мясо на костре. Приходи вечером к реке. — А с кем собираетесь жарить? — Моим другом. — Хорошо. Тогда увидимся вечером? — Да, — и он убежал, чтобы все рассказать ему. Он принял его к облегчению без лишних допросов. Сидел на бревне, держа деревянную палочку в руке с насаженным мясом над костром, а в это время они шептались и смеялись. Но он бы ни за что не стал обделять его вниманием, поэтому не оставлял один на один с собой на долгое время. Умудрялся кружиться как юла и успевать уделять время каждому. Набившие досыта брюхо, втроем рухнули на прохладный песок. — Интересно, — он протянул руку к темно-синему небу, — сколько звезд на небе? — Бесконечное множество, — ответил друг. — А когда мы умрем, зажгутся и для нас звезды? — Если ты этого хочешь, — уже ответил он, лежащий по правую от него руку. — Возможно ли перерождение? Не могли ли мы встречаться в прошлых жизнях? — Могли, — сдавленный шепот слева от него. — Если бы это было действительно так, я бы никогда вас не забыл, друзья мои, — широко улыбнулся. Но ты забыл. — Тогда давайте пообещаем друг другу встретиться после смерти и снова собраться всем вместе. — Выставил руку вперед, оттопырив мизинец. — Думаешь, это хорошая идея? — Но, хоть и высказал сомнения, руку протянул тоже. — А ты? — пихнул друга в бок. — Не желаешь меня больше видеть? Он молча протянул свою руку, чтобы скрепить пальцы с другими парнями. Тогда они негласно решили всегда быть рядом. Однако уже в следующем месяце друг бежал, не продержавшись даже года. Весть о том, что его собираются казнить за прегрешения, ударила обухом по голове. Он прибежал к нему сразу, с ужасом в глазах распахивая незапертую входную дверь, а тот уже собирал пожитки. И ночью, пока никто в ус не дул и лишь замышлял планы по искоренению зла из деревни, они перебрались. Наутро уже и следа от его существования не было. Никто не знал, кроме него, что поселился он в заброшенном доме, который скрывали ото всех высокие кустарники. Жители в тех краях не ходили — боялись пропасть в болоте. Теперь только он навещал его. Украдкой, темной ночью приносил еду, либо они выходили на охоту вместе, пока остальные спали. Он так не хотел отпускать его, хоть умом понимал, что им придется расстаться — долго так жить невозможно. Как и в ответ не хотели прощаться. Но, пока они сводили концы с концами, не разговаривали о чем-то серьезном, что выбьет твердую почву из-под ног. Ночью он всегда находился с ним рядом, потому как от страха порой его трясло до самого утра. Он никогда не видел, чтобы тот не то чтобы так сильно боялся, а в принципе страшился чего-то до одури. Заботливо укрывал одеялом, варил кушать и просто сидел рядом, то поглаживая как маленького по спине, то перебирая волосы черные пальцами. Иногда ложился рядом и, пока тот находился в забытие, обнимал, прижимая холодный нос к груди. Если бы не он, приезжающий раз в три недели на три дня, он бы, наверное, давно уже загнулся. Только его успокаивающий голос позволял оставаться на плаву, тогда как тянул груз все ниже и ниже, к самому дну. Если предаться причитанию, разве выйдет что-то? Именно поэтому, ради себя и своего друга, которому пришлось скрываться ото всех, он решил быть сильным и не сгибаться ни под какими проблемами. Он решил держаться ради него, и, если вынудит, стоять за него горой. Но все же надеялся, что никто не прознает о том, что тот все еще в деревне. После последней их встречи прошло две недели. Он приехал раньше, видимо беспокоясь о его состоянии, потому как в последнее время он был сам не свой. Они лежали на вересковом поле, и он решился рассказать о том, что выворачивало в последнее время наизнанку. Не давало покоя, отчего постоянно снились странные, порой страшные сны. Тогда просыпался он весь в поту, с чувством того, что за ним кто-то гнался очень долгое время. — На самом деле, — выдохнул, — маг, о котором ты спрашивал, является моим другом. — Это... — Да, — перебил. — Это тот, о котором ты подумал. Он не маг, ясновидящий. Гадает по картам и рунам, занимается травоведением. Он хороший, но, знаешь, люди — злые существа. Им постоянно что-то нужно, вечно чего-то не хватает. Они хотят обладать всем. Не могут радоваться и благодарить за то, что уже имеют. Раньше, когда мой друг только приехал, довольствовались, как говорится, малым. Их устраивало даже просто наличие такого загадочного, таинственного человека под боком. Однако теперь уже нет. Требования немыслимые, такие, что кровь стынет в жилах. Представляешь, они даже просили заговорить человека, чтобы он навсегда остался калекой! Ему было так сложно, — замолчал. Ни слова не проронилось больше. Тогда юркнула рука к его, сжала в своей, переплетая пальцы. Он посмотрел на него с благодарностью. Продолжил: — Конечно, мой друг бы ни за что не взял на себя грех. Потому не отвечал на требования, выходящие через край и переступающие все границы. Они озлобились, оклеветали его. Ему пришлось бежать. Но он все еще здесь, в деревне. Прячется, шарахается любой тени. Мне так сложно смотреть на него, — голос, дрогнув, сорвался. Стремительно прижали. Крепко-крепко обвили плечи руками. Стало сложно дышать, воздух застрял в легких. Это было так необходимо: такая поддержка. Чмок в лоб раскрошил выстроенный барьер на части. Смел все стены подчистую, оставив лишь руины. Обнажил спрятанное, сокровенное. Стремительность, с которой встретились уста, зазвучала в ушах стуком. В губы вгрызлись неистово, с жаждой такой, что внизу живота что-то стянулось, заскулило, вцепившись в стенки когтями и пытаясь выбраться. Кровавые капли оставляя, надавливая на затылок пальцами. Ближе, еще ближе, так, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не забыл. Жар, несмотря на холод улицы, сделал щеки, ладони, прижимающиеся к щекам, горячими. Он не знал, как целоваться правильно, да и не должен был по договоренности, но было так всё равно. Боже, как же было все равно на все и всех, пока сминали губы и скользили языком, размазывая кровавые капли. Он делал это, как умел. Несдержанно, иногда болюче кусался. Зарывался до боли в фалангах в густые волосы. Проникал языком в рот и блуждал. Мычал, стонал, извивался. И сильно, сильно, прижимал к себе. Выгибалась спина, мышцы сводило судорогой, но он продолжал выцеловывать опухшие и красные губы, вылизывал и вновь стонал. Когда уже больше не было сил ни у него, ни у него, что чуть ли не лежал на нем сверху, касаясь кончиком носа его, без сил лежали и просто громко, сбито дышали. Язык не ворочался, тело пронзила нега, расползающаяся до самых кончиков пальцев ног. И, несмотря на сложности, он вдруг понял, что счастлив. Что просто лежать рядом с ним может вечность. Смотреть на трепещущие ресницы, на грудь, ходящую ходуном, на пальцы, касающиеся его, на кадык, дергающийся вверх и вниз и на то, с каким вожделением, томлением смотрят в ответ. Как раздевают одними глазами, скользя по участкам тела, но держа желание при себе. После поцелуя весь мир перевернулся с ног на голову. Видеться как прежде было тягостно — приезжали теперь каждую неделю. Целовали, опаляли настырностью. Ласкали там, где он ласкал только сам себя, потому как нельзя. Стоны громкие разносились по улице, они замолкали на миг, чтобы никто не узнал, чем они занимались в общественной беседке. Но жители выходили из своих домов все реже — близилась зима. Воля судьбы ли или их жажда исследовать каждый миллиметр тела друг друга. Да и разницы не было. Был лишь центр — они. Смаковавшие друг друга как десерт. И он, должный хранить целомудрие, пал грешником перед ним. Окрылённый, почти летал по улицам деревни, здороваясь с каждым жителем, когда отроду данного не делал. Каждый день для него был праздником. Когда виделся с ним торжеством. Он и думать забыл о каких-то обязанностях, жил каждым днем, пока крылья за спиной не оборвали, с криками не вырвали и прямо на глазах растоптали. В начале зимы судьба напомнила о себе весточкой из города, искрящимися глазами матери и суровым лицом отца. Страхом, охватившим тело в кандалы. Нежеланием, подкашивающим ноги, на которые так хотелось пасть в мольбе и вопрошании к кому угодно, только пусть реальность окажется вымыслом. Желанием сбежать. Куда угодно, только бы подальше от деревни. Самое главное, страхом обличить во всеуслышание, впоследствии видеть, как метается другая душа в агонии, когда своя распадается на части. Если уже не. Огорошенный, потерявший веру во что бы то ни было, он закрылся в своей комнате. Лицо уткнулось в перину подушки. Из сломленного нутра, которое, казалось, покинула жизнь, вырвался скулеж, через мгновение полноценный плач, разрывающий собственное сердце. Топчущий несбыточные теперь уже мечты. Пританцовывающий победоносно на останках любви. Целый вечер он рыдал и выл, пиная стену ногами. Кричал, ругался, впечатывал кулаки в подушку. Только смысла не было. Тут осенило. Есть он. Он точно сможет помочь. Расскажет, покажет, даст наставления. Сборы были быстрыми. Под покровом ночи никто не увидел бы, куда он направлялся с опухшими глазами. Бежал он, наверное, около часу. Беспрестанно отдышаться пытаясь, спотыкался, руками упирался в землю, которая под покрывалом белом пряталась лишь в лютые стужи, и комки ее влажные с примесью травы прятались под ногтями. Под ногами булькала вода, засасывала стопы по щиколотку, и усилие преодолевало сопротивление. Впереди болото, ступит на камни, утонет. Не пройти. Огибая край берега и возвращаясь, бежал что есть мочи к тому, к кому, кажется, только идти на смертном одре. Лишь он взглянет на карты иль руны, расскажет, как поступить. Ввалившееся немощное, загибающееся от нехватки воздуха тело не напугало, напротив, кажется, побудило распахнутые в сторону руки подхватить у скрипнувших от тяжести половиц. Накрениться, но не дать упасть. Просел под натиском тел изживший свое, как и стены дома захудалого, окуренного маревом трав, пол, но не ухнул вниз. Не утянул прижимающихся друг к другу парней за собой. Задыхаясь, обливаясь слезами и заходясь как некто потерявший что-то поистине ценное, вымолвить только и смог: — Помоги. Наверное, он понял все без слов. Или же предвидел, что ждет — на столе уже покоилась кружка со свежезаваренным сбором из ромашки, мелиссы и мяты. Всучили в руки напиток и только после без просьб разложили карты. Удалось успокоиться. В нервозности затеребились крупные коричневые пуговицы на вязаной кофте. — Ну? Что же там? — прикусили зубы нижнюю губу. Помотали головой. — Ничего нового. — Как это? — Ты сам должен избрать путь. — Но как же так! — Отчаяние, плескавшееся на дне смоляных глаз, вынудило подскочить и впечатать ладони в деревянную поверхность стола. — Как же так? Прошу, взгляни еще раз! И он взглянул на рунах. — Твой путь один — выбор. — Но ведь он... Вдруг он и есть мой суженый? Такое ведь возможно, да? Он же мог притвориться. Ну же, ответить же хоть что-нибудь! — Я этого не вижу. Ничего не могу сказать, прости. — Боже, — он упал без сил на стул. Следом поднялись, сели на пол на корточки и погладили по коленке. Гладили очень долго, пока не удалось немного успокоиться. Пока скупая надежда на то, что все же не приедут, жила. Пока вера в то, что именно он окажется суженым, крепла.

И в тот момент, когда озарил багровый свет густую чащу, произнесенные слова звучали громче грома.

Семья готовилась к торжеству рьяно, пока он скорбел по своей любви. Мамины глаза светились ярче всех звезд на планете, пока в своих умирала в печали попытка смириться, а лучше забыть о первой и единственной любви. — Ну чего ты куксишься, золото мое? Улыбнись. Давай же, вот так, молодец. Вынужденная натянутая улыбка, которая уже просто трещала по швам. Более не возможно было носить маску счастливого, получая поздравления от всех жителей деревни — такая грандиозная весть всегда отмечалась со всеми почестями. Он просто хотел где-нибудь тихо и мирно истлеть. Целый месяц готовились к приходу суженого. Передавали парней из рук в руки. До встречи каждый день омывали водой из роз, молоком с добавлением небольшого количества меда, так называемой белой ванны. Чтобы благоухали цветами, кожа была схожа с шелком. Запрещено было все дни заниматься чем-то помимо ухаживания за собой. Нельзя было ни готовить, ни уж тем более работать. Весь месяц он просто сидел как принцесса и терпел, когда над ним колдовала мать со старушками — старейшинами. Через них проходили все парни. Они осматривали их на наличие шрамов и ссадин. А еще проверяли, девственники ли они. Проверку он прошел с легкостью — в него никогда не проникали. В этот раз он задержался, даровав чаяние на притворство. Раз не появляется так долго, может, все же действительно будущий муж? Они встретились на вересковом поле спустя почти целый месяц после последнего расставания, где впервые вкусили запретный для него плод. В этот день снег хрустел под ногами, а закат был кровавым, будто ознаменовал будущую потерю. Он сидел тише воды, ниже травы. На прикосновения не отвечал — сдерживал рыдания, рвущиеся наружу. Даже не улыбался — больше не мог. Но, кажется, достаточно было и простого присутствия. Так продолжалось три дня. И в конце последнего, когда нужно было ехать, на берегу замерзшей реки, во льду которой отражался багряный свет, он спросил, что случилось, почему печаль заволокла обычно радостное лицо. Неужели с другом что-то стряслось? — Нет. — Тогда что же? Любовь моя, ответь, не молчи. — Я... — глотку сжало и снаружи, и внутри. Как же невыносимо. — Я просто приболел вот и все, — соврал. Лучше пусть он уедет без слов. Не сможет он смотреть, как корчится от мук любимый человек. — Иди сюда, — распахнул объятия. Он неуверенно ступил шаг, другой, свалился в руки, крепко держащие тело на весу. Парни опустились, сели прямо на снег. — Знаешь, я долго думал и решил забрать тебя с собой. — Ч-что? — он отшатнулся. Его словно ошпарили кипятком, а после вылили ушат ледяной воды. Его словно размазало под колесами старой телеги. Он медленно встал на ноги. — Что ты сказал? — А в ушах звенели отголоском слова. — Хочу забрать тебя с собой. — Он тоже теперь стоял, протягивал руку и все ждал, когда же ее сожмут. — Но я не могу! — Сорвался голос на крик. — Почему? — Поздно, — несмотря на слезы, стекающие по щекам к подбородку, грустная улыбка озарила на мгновение лицо. — Я обещан другому. — Ч-что? — Лицо напротив посерело. Рука дернулась, ухнула неподъемным грузом. — Это договоренность нашей деревни с городом и давняя традиция: выдавать сыновей за знатных особ, — вынимались слова силком наперекор плачу, играющему со связками. — Я думал, — осел. Скривилось лицо, словно блокировались все мышцы, делая непомерно больно. — Думал, это слухи, — с натугой. Отдышаться пытаясь, шарил руками по земле. Но не было ничего, во что можно было вцепиться. Вонзились ногти в снег. — Это действительно так? — не решился посмотреть на него, опустившегося рядом. Взявшего дрожащую руку в свою и перенесшего дрожь собственную на одеревеневшее тело. Стало так холодно, одиноко. Завыть бы, обливаясь слезами, но как, когда такие же стекали и прятались на груди; и вид сжатой челюсти чувством инородного комка давил на гортань? — Это не слухи, — очередной всхлип. Громкий. Такой, что по-новой сжались, кажется, все внутренние органы. — Это не слухи, милый. Я не могу пойти с тобой. — Ведь это... Ведь это ужасно! Нужно пустить это в массы. — Нет, нельзя. — Он бы тоже хотел. А ведь когда-то так мечтал выйти замуж. Теперь только если за него, потерянного, съежившегося, похожего на хрупкую статуэтку, разбить которую не составит труда. — Когда? — Через три дня. — Я приду, обещаю. — Не нужно, — скулеж. — Не приходи. Не появляйся больше. Большие пальцы утерли вот-вот собравшиеся новым потоком политься слезы. Улыбка слабая, подбадривающая, дарующая веру в то, что смогут что-нибудь придумать. Не пустят вот так, с разбитым в груди сердцем. — Я приду, обещаю. — Я тебе верю. Сможет ли? Спустя три дня он, наряженный, давящийся от заботы, с которой подходили и целовали в лоб как знак напутствия, внутри сгорал от каждого упоминания о суженом. Вокруг него водили хоровод, а он сидел на высоком троне, сооруженным специально для празднования, и хотел удавиться. Песни громкие вызывали приступы удушливых слез. Они не стекали по щекам, сидели где-то в трахее. Он был один на своей сожженной дотла планете, и никто не смог бы помочь вспахать землю, чтобы на ней вновь расцвели обугленные цветы. Он появился спустя полчаса. Высокий, статный, несущий тяжелую энергетику, давящую на гортань так, что сложно вобрать воздух. Мама напоследок крепко обняла, шепнув на ушко быть ласковым и покладистым. Папа пожал руку и, подтолкнув лицом к двери, безмолвно дал понять, что больше он им не принадлежал. На улице ждал паланкин. Ализариновые шторки полыхали на ветру огнем. Он сморгнул наваждение, и огонь тут же пропал. Только шторы колыхались в воздухе. Перед тем как сесть внутрь, оглянулся, но не увидел никого. В тот момент сердце раненое разбилось окончательно. Однако в то же мгновение, когда перекосило лицо от сочащейся наружу в виде заламывания кистей боли, свист разнесся по двору. Это он, это точно он. Он приехал! В спину толкнули, приказывая в довесок поторопиться. — Я, — он не знал, что сказать. Что придумать, чтобы отпустили к нему. — Я не попрощался с лучшим другом. — А ведь действительно не попрощался. Сердце облилось кровью. Он его больше никогда не увидит. Родного Тэхёна. Его первого и самого лучшего друга. Как же он без него? — Он, — уже не в силах сдерживать эмоции, громко всхлипнул. И, может быть, это послужило тем, что грубые черты лица напротив смягчились. — Он... — все повторял, как заведенный. — Я понял, беги. Даю тебе пятнадцать минут на все про все. — Спасибо, — глубоко поклонился. — Большое спасибо. — Ну же, чего ждешь? — Махнули рукой, в следующую секунду скрываясь в паланкине. Он бежал так, как не бегал в своей жизни никогда. Путался в свадебной мантии, волочащейся следом по сугробам. Проваливался и чертыхался. Но вставал, хоть и не чувствовал больше окоченевших рук, — скорее всего, обморожение, — и бежал что есть мочи. Наконец удалось настигнуть его, укутанного в шубу. — Ты пришел, — слезы радости и горя застыли в глазах. — Я не мог не прийти, — тут же подхватили, поцеловали, прижали. — Ты все еще здесь, — словно не верил, что видит его. — Ты все еще здесь, — новый поцелуй, укус. — Моя любовь, — накрыли губы лоб, кончик носа, обе щеки и холодные уста. — Я здесь. Я здесь, милый, здесь, — он зажал в пальцах меховую ткань. Хоть и двигались те туго, не поддавались. — Я здесь, — уже более спокойно. — Куда тебя увозят? — Я не знаю, — повел подбородком. — Не знаю. Они могут отвезти сначала в одно место, потом в другое. — Где бы ты ни был, я найду тебя, обещаю. — Не говори ничего, лучше поцелуй. Его прижали к стволу дерева. Холодными руками пробрались под верхнюю одежду, мантию, рубаху. Скользнули кончики пальцев по соскам, ниже, к пупку. Живот втянулся, а резкий выдох поймали ртом. — Я, — стон. — Я люблю тебя, — на выдохе, отнимая свои губы от его. — Я тоже тебя люблю. И вновь головокружение приятное, жар, идущий из самого низа живота выше, к груди, где пронзенное и склеенное на скорую руку сердце затрепыхало, забилось и в то же время сжалось, опалил скулы. Наслаждение, смешанное с осознанием, прошлось по телу мелкой дрожью, остановилось где-то в районе солнечного сплетения и ударило со всего размаху — в последний раз. В последний раз пальцы коснулись гладкой холодной кожи на лице, в последний раз зарылись в каштановую шевелюру, в последний раз огладили шею, в последний раз надавили на рёбра. В последний раз язык слизал проступившую на губах кровь. — Мне пора, — с придыханием. Он бежал не оборачиваясь, обжигая щеки влагой, — боялся видеть, как такая же душит его. — Ты задержался. — Простите. — Не нужно формальностей, я твой супруг, — скривился. — Хорошо. Только ступила нога на ступеньку, как тут же тело потеряло равновесие. Он впечатался в колени пятой точкой, тихо ойкая и намереваясь перевалиться через супруга. Но не дали, прижали к себе, распахнули верхние одежды и коснулись сокровенного. Того, чего только касался он. — Н... Н-не надо, — сдавленный шепот. Страх в глазах, перемешанный с нежеланием клеймить сокровенное, что еще хранило тепло любимого, плескался на дне угольных зрачков. — Ты мой жених, — ощерились. Масляным взглядом посмотрели на то, как рука сжала бедро. — Красивый, — поцелуй в шею. — Стройный, — в оголившееся плечо. — Мой, — расстегнули собственные штаны. — Пожалуйста, — уперлись руки в мускулистые плечи. — Не нужно. Бомгю, прошу, не нужно. — Отчего же? Это наша первая брачная ночь. Все смазалось перед глазами. Он лежал под ним, пока его вдалбливали в сидушку остервенело, плевав на все морали. Оставляя отметины на золотистой коже. Стирая и разрывая связь, черными чернилами пятная белоснежное. Заключая в кандалы и обременяя нести пожизненный груз за собой. Лежал, не смея лишний раз вдохнуть, и думал о том, что для них все потеряно. — Я найду тебя, Ëнджун, — прошептал в этот момент Субин. — Обязательно. Обещаю. Прозрачные слезы разбились о грудь.