Дома

      Пустыня выматывает.       Одно дело – нанести визит в Аару, принять заботу Кандакии, которая непременно усадит за стол, поставит миску с фруктами и кувшин неожиданно холодной воды и только потом поинтересуется целью визита, а после насильно всучит флягу и пару свёртков с засахаренным аджиленахом, пожелав счастливого пути. И совсем другое – минуя деревню, почти целый день добираться до убежища одного выскочки из Вахуманы, который решил сотворить из нескольких Первозданных конструкций одну, но побольше, и отправить её в Академию, чтобы что-то там кому-то доказать. В итоге гомункул от мира древних автоматонов покалечил нескольких студентов и попытался взорваться, потому как качество сборки оставляло желать лучшего, но взбесившийся механизм успели вовремя обезвредить, а его нерадивый создатель сам сдался матрам, когда понял, что бежать бессмысленно, и даже выложил местонахождение своей лаборатории, где неумело развлекался с технологиями времён Царя Дешрета.       Сайно был занят другими делами, Бригада Тридцати разбиралась с последствиями, и аль-Хайтаму пришлось самому отправиться в пустыню. Времени на сборы особо не было, выдвигаться нужно было незамедлительно, потому что в лаборатории, как оказалось, было ещё штуки три аналогичных автоматона и поведение их могло быть крайне непредсказуемым. Необходимо было обезвредить механизмы (желательно не повредив… фатально), а также изъять все записи, исследования, заметки и всё прочее. И вместо того чтобы скрыться от целого мира у себя в кабинете, аль-Хайтам уже битый час шагал по пустыне, ворчал на полные сапоги песка и проклинал Алого Короля, Вахуману, занятость Сайно и своё гипертрофированное чувство ответственности.       Аль-Хайтам ненавидел, когда на него внезапно скидывали какую-то работу, особенно полевую. Потому что в таких случаях, если что-то могло пойти не так, то обязательно шло. Воды и еды он взял столько, чтобы даже в случае внеплановой ночёвки в пустыне ему хватило до дома или хотя бы до Аару, но вышедшие из-под контроля автоматоны (Первозданными эти конструкции было уже не назвать – не после того, что с ними натворил непутёвый студент) смешали все планы, в пылу сражения прицельным попаданием уничтожив походный рюкзак, который аль-Хайтам скинул на пол, войдя в лабораторию, скрытую в пещере. Так что после непродолжительной битвы с роботами-инвалидами аль-Хайтам с досадой смотрел на ошмётки того, что было его припасами. Хорошо хоть, что, кроме еды, воды и спальника, в рюкзаке больше не было ничего важного. На его счастье (счастье ли?), вахуманец в лаборатории оставил какую-то сумку, куда прекрасно поместились все его корявые записи. А вот воды в единственной сохранившейся (потому что висела на поясе) фляге было едва ли на пару глотков. И ни одного оазиса по пути.       Нестерпимо хотелось домой. Внезапный марш-бросок до пустыни и обратно совершенно не входил в его планы на сегодня. Сегодня они с Кавехом собирались (точнее, Кавех собирался) прогуляться до Большого Базара – его сосед вдруг понял, что ковёр в их спальне оскорбляет его чувство прекрасного и от этого проклятого половика необходимо избавиться. Спорить с Кавехом не имело смысла, и аль-Хайтам, мысленно закатив глаза, согласился с тем, что он выбрал отвратительный, ужасный и вообще – преступно не сочетающийся ни с чем ковёр, требующий срочной аннигиляции с последующей заменой на восхитительно прекрасное произведение искусства, которое, разумеется, Кавех выберет сам, но, так уж и быть, выслушав пожелания аль-Хайтама. Аль-Хайтам в принципе ничего не хотел, лишь бы хоть какой-нибудь ковёр вернулся в комнату, а Кавех… ну, оставался в добром расположении духа. Потому что, серьёзно, скандал из-за этого? Было бы очень неплохо его избежать. Хлопоты вокруг ковра, конечно, не делали вечер особенным, да и все эти бытовые заботы казались вынужденной необходимостью, но такое времяпрепровождение было бы во сто крат лучше, чем спонтанная драка с конструктором из древних автоматонов в центре пустыни.       Наплевав на рациональную трату ресурсов, аль-Хайтам допил остатки воды сразу после того, как закончил изучать лабораторию. К его сожалению, провизии здесь не было. Запечатав вход в пещеру, он двинулся обратно в город Сумеру. Можно было бы, конечно, свернуть в сторону деревни Аару и пополнить запасы, но тогда дорога домой заняла бы не в пример больше времени, поэтому аль-Хайтам понадеялся на свою выносливость и отправился сразу в город. Да и до Аару он добрался бы затемно. Ни одна лавка уже не работала бы, а тревожить Кандакию ради пары фляжек воды… Нет, Кандакия бы не отпустила аль-Хайтама среди ночи, непременно заставив переночевать в деревне; ко всему прочему, она бы увидела его синяки и настояла на осмотре у лекаря – это плюс ещё день, а в записке, которую аль-Хайтам отправил Кавеху через посыльного, он писал, что вернётся сегодня.       Неудивительно, что домой он добирался дольше, чем до лаборатории. Сказывались и усталость, и жажда, и несколько пропущенных в битве ударов. В город аль-Хайтам пришёл под утро, мысленно составляя прошение на имя Сайно о вынесении этому проклятому студенту самого жёсткого приговора из возможных. Сорванные где-то по пути персики зайтун не утолили ни жажды, ни голода, но больше всё-таки хотелось спать. Лишь дойдя до дверей своего дома, аль-Хайтам почувствовал нечто похожее на облегчение. Свет в окнах не горел – оно и понятно, утро было настолько ранним, что даже птицы ещё не проснулись. Кавех наверняка спал, не дождавшись его возвращения.       Остатки своих сил аль-Хайтам потратил на то, чтобы бесшумно открыть дверь и доползти хотя бы до гостиной. Поставив сумку куда-то на пол, он устало опустился на диван и только тогда заметил дорожку из песчаных следов, тянувшуюся за ним. Усмехнувшись про себя – «Кавех будет в ярости», – он скинул сапоги и плащ, и на этом силы окончательно его покинули. «Буквально минуту», – успел подумать он, прежде чем отключиться. Он хотел сходить в душ и смыть с себя пыль и песок, но впервые со Дня Джнагарбхи чувствовал такую усталость. Не закрытое шторами окно пропускало в гостиную лучи восходящего солнца, которые падали прямо ему на лицо, но даже они сейчас не могли его разбудить. В какой-то момент сквозь сон ему почудилось, что кто-то осторожно накрывает его пледом, но и этого оказалось недостаточно, чтобы он открыл глаза. Промычав что-то, что с определённой долей фантазии можно было принять за благодарность, аль-Хайтам перевернулся на другой бок и уже не услышал негромкое «идиот», произнесённое одновременно и с раздражением, и с нежностью.       Ему показалось, что он закрыл глаза всего на минуту, но, когда открыл их снова, гостиная была залита солнечным светом, с улицы доносился типичный городской шум, а по дому разливался яркий аромат свежесваренного кофе и лёгкого завтрака.       Рядом сидел Кавех, аппетитно похрустывая тостом и увлечённо перелистывая скетчбук. Вместо привычной пёстрой накидки и штанов на нём были свободные шорты и майка, в которых он обычно спал. Судя по грифельной стружке, осыпавшейся на одежду, он полночи провёл, ловя вдохновение за хвост, и сейчас просматривал результаты своих трудов, с недовольством оставляя на каких-то набросках пометки.       Эта совершенно обыденная домашняя картина вдруг отозвалась в груди аль-Хайтама теплом. Чёрт с ней – с руганью, со скандалами и претензиями. Всё это было неважно, пока он мог вернуться в дом, который Кавех наполнил уютом. И дело было не в коврах и пуфиках, выбор которых Кавех с маниакальной настойчивостью требовал согласовывать с ним, и даже не в ароматных запахах с кухни – дело было в самом Кавехе. До него аль-Хайтаму и так было куда возвращаться, но теперь ему есть к кому возвращаться.       На столе недвусмысленно дымились две кофейные чашки, и аль-Хайтам потянулся к одной, не отрывая взгляда от увлечённого своими набросками Кавеха. В пижаме и с собранными в пучок волосами он выглядел так по-домашнему и так уютно, что на долю секунды аль-Хайтаму показалось, что он ещё спит и вся эта картина ему снится; что не может быть такого в реальности, точно не у него. А действительно накинутый на него плед только сильнее убеждал его в том, что происходящее – не что иное, как прекрасный сон. Но Кавех, почувствовавший позади себя движение, поднял взгляд от скетчбука и наконец посмотрел на аль-Хайтама; ощущение нереальности начало испаряться, сменяясь осознанием того, что всё взаправду.       – Воскрес? – Кавех отложил скетчбук на стол и, не дожидаясь ответа, зачастил: – ты в своих сапогах что, целую пустыню притащил? Мне полдня всё выметать придётся. Ещё и диван весь усыпал! – он драматично всплеснул руками. – Ты там, часом, не песчаные ванны принимал?       Аль-Хайтам, не переставая потягивать кофе, издал только неопределённое «хмм». Чтобы заговорить, ему нужно было сделать ещё хотя бы пару глотков кофе. А лучше – выпить пару кружек.       Поняв, что сейчас от аль-Хайтама он толком ничего не добьётся, Кавех лишь вздохнул и придвинул свой кофе поближе к нему. На его вопросительный взгляд ответил: «Сварю себе ещё, пей давай», – и забрал у него уже опустевшую чашку.       – И всё-таки, Хайтам, где тебя черти носили? Я получил твою записку, но яснее не стало – понял только, что ты резко сорвался в пустыню. С чего вдруг-то? И вернулся ты… вообще во сколько? Я полночи тебя прождал, – уже без напускного драматизма затараторил Кавех.       – На задании был, – аль-Хайтам пробормотал куда-то в чашку, сделал глоток и отставил её на стол.       Кавех на это только закатил глаза и с облегчением улыбнулся.       – Ла-адно… Хотя бы вернулся. И цел… ну, относительно, – беззлобно проворчал он. – У тебя на руках синяки жуткие! Откуда?       Кавех ещё что-то причитал о его синяках и царапинах и том, что их надо осмотреть, а лучше – сходить в Бирмастан или даже вызвать лекаря на дом, но аль-Хайтам уже не слушал. Забота Кавеха, его волнение и одно лишь присутствие тут, рядом, превратило тепло в его груди в настоящий огненный шар, который, однако, не сжигал, а согревал изнутри и наполнял каждую клеточку его тела ощущением уюта и безопасности. Поддавшись некоему порыву, аль-Хайтам прервал словесный поток Кавеха, прижавшись к его губам своими. Без напора, без страсти, без намёка на что-то большее – просто нежным касанием выразил всю свою признательность. Кавех опешил на мгновение, но расслабился и ответил на лёгкую ласку. Аль-Хайтам уткнулся ему в шею и шумно вдохнул. Кавех пах домом. Снова погружаясь в дрёму, аль-Хайтам чувствовал, как Кавех, усмехнувшись, самыми кончиками пальцев массировал ему голову.       «Наконец-то он дома», – окончательно отпуская тревогу, подумал Кавех.       «Наконец-то я дома», – пронеслось в ускользающем сознании аль-Хайтама, и он провалился в сон.