Утреннее из-под подушки

— Красавчик, подъем… «Нет» - мямлится утреннее из-под подушки. В глубине кровати, облепленной пятнами солнца через листву, Годжо совсем не в настроении двигаться куда-то, что не другая мягкая и тёплая кровать. Резко он жмурится на ощущения на коже, вызванные мелкими царапинами гадских лапок, бегущих под футболкой. Ах, мерзость… Гето, пустивший парочку мелких проклятий-сколопендр по ногам друга, доволен собой и своим методом, способным разбудить самого Сатору Годжо. Пальцами ведь ведёт вдоль бледных лодыжек, выжидает, подперев голову рукой. Мысленно идёт отсчёт 5-ти секунд: на большее парня никогда не хватало, всегда вскакивал на матраце бешенством в мятой футболке. 1, 2, 3, 4… —Какая же ты сволочь! …5. Цикады пищат за окном в аккомпанемент громким утренним ругательствам Сатору, скачущим на кровати и скидывающим с себя уже сбежавших проклятых насекомых. А заклинатель сидит себе довольный на краю, на одеяле, не то любуется, не то усмехается, аки черт. Да, сволочь будет вернее, как всегда в точку. —Это моя кровать. Это так, дружеское напоминание, — Гето сам себе сделал утро добрым, прогоняя этого беса с пригретого на солнце местечка. Бес же уже тяжело стучит пятками по деревянному полу, в ареоле своего фырканья направляясь в сторону ванны, прекрасно справляясь с демонстративным игнорированием «напоминания». Тоже мне, «его кровать»… — Выпендрежник! Такое утро испортить, совесть имей!— Ох, Сатору явно был не в духе, нападая на друга своим самым страшным оружием: незатыкающимся словарным поносом. — За что? Выходной! Гето, Вы-Ход-Ной! Он быстро мечется из одного угла комнаты в другой, изливаясь драмой в налитый духотой летний воздух, будит всех в радиусе 10 километров своей трагедией, ведь ему - Сатору Годжо, будьте любезны! - не дают спать. Гето ведёт взглядом за каждым шагом. Сам ведь только разлепил глаза, на секунду смыкающиеся в небытие из-за бессонной ночи. Но нет, не пойдёт дрыхнуть в их свободный день, в их свободное совместное утро. Да и тем более, Годжо жаркий, особенно по такой болезненной духоте, ни обнять, ни подоткнуться. В корнях чёрных волос все ещё чувствуется влага тела. Тогда зачем лежать двумя мокрыми от пота с ночи и уже с утра валунами, если можно… — Ты невыносим! Футболка и трусы маячат перед носом Сугуру: туда-сюда, туда-сюда, я такой несчастный! Мир так жесток! Это всё ты, ты, Гето! Гето сам помятый и в помятом. В духоте липкой ночи за издевательства проклинал он, когда его силой заставляли не отводить взгляд от этой чертовой голубой бездны глаз. Ещё бы немного и пришлось бы изгонять: не то проклятья, не то Сатору из его глотки, да подальше от него. Во вкусе разодранных уголков губ все ещё ощущалось бормотание «Только без зубов, я сейчас кончу…» и финальное «так хорошо, что мне кажется, я сейчас блевану…». Эти его «я сейчас *вставь мерзкий/пошлый глагол*» с перебивками дыхания и стонов прокручиваются фильмом в голове заклинателя, перематываются по одному и тому же моменту несколько раз, пока перед глазами не появляется твёрдый пресс Сатору, что со страшно недовольным лицом зыркает сверху-вниз, подхватывая парня за подбородок. Тело выдаёт получившее от этого жеста удовольствие вздрагиванием, ночью было так же. — Сам спишь ещё, — рука с подбородка лезет на загривок. За показушной истерикой всё равно видно заботу и любовь, а под волосами пальцы очерчивают свежий укус со слепком идеального прикуса идеальных зубов. Гето ненавидит следы на себе после Сатору, все попытки скрывать вульгарные засосы приводят его в бешенство и могут довести до бесчинств в виде кусающих пятки Годжо проклятий. Ему нравилась боль от проникновения в него со скупыми каплями смазки, дискомфорт каких-то хитровыебанных поз, потому что «давай попробуем!», растяжения мышц и судороги во время оргазма, но никак не следы. Даже когда он не мог дышать из-за члена в глотке, высчитывая секунды до отключения мозга; когда Сатору намерено тянул за волосы, хотя это тоже было табуировано, заставляя насадиться быстро и без комментариев; когда носок его острой обуви подпирал эрекцию сидящего на коленях Гето- все это было позволительно для Сугуру, но никак не эти богопротивные метки животного происхождения. Гето не злится за яркий кровоподтёк прямо на кадыке, нет. Он в инфернальной ненависти, намерено подавляет приступ скомандовать «фас» проклятиям прямо в лицо этому засранцу и вандалу, моральному уроду и мракобесу, которому все сходит с рук только потому что он- Годжо Сатору, и потому что он его слабое место. За обсидиановыми очками не видно, куда он смотрит, но Гето просто чувствует его взгляд на своей коже. Чувствует укушенным загривком и всеми лопнувшими капиллярами на шее, как будто связь "хозяин - подчинённый" срезонировала ментальным поводком. Сатору умеет скрывать их отношения, не даёт даже и намёка на возможность допущения кем-то мысли о том, что его лучший друг представляет куда более уязвимое место шестиглазого, чем кажется. Но его взгляд на Гето выдаёт их двоих просто выпотрошенными кишками- ведь всё так очевидно на самом деле. — Вам солёный попкорн? — Нет, Годжо любит сладкий, дайте его, пожалуйста. — На задание ты идешь один, нет нужды в помощи. — Может и нет, но Сатору сам пойдет со мной. Вы его не остановите. — Нанами, смотри. Эта клубника похожа на Годжо. Возьмем лукошко, он обрадуется. — М... Красивый мундштук, Гето такое любит. Нацарапаю сейчас ещё на нём... Хе-хе... — Сувениры? Привезите тогда сладкое! О, и если будут украшения для ушей, тоже выберите красивое что-нибудь! — Я же говорил, что плажки должны быть 2 сантиметра! Эти маленькие и просто выпадут из его мочек! Друзьям, пожалуй, простительна их осведомленность о близости сильнейших. Сёко зевает сонное "Доброе утро", встречая их двоих в коридоре. Глаз цепляют не прикрытые воротником униформы бордовые пятна на шее заклинателя, бывшего настолько помотанным, что сказанное "Выглядишь как дерьмо" расценилось комплиментом. Воздух перемещается мутными волнами над асфальтом. Заплетая волосы в высокий пучок, Гето вылавливает позорный красный след от его губ на плече Сатору. "Всё-таки... Чёрт". Как-то надо было заткнуть себя, когда шестиглазый, шпаря дыханием ухо, втискивался внутрь задницы членом, натягивая Сугуру на него за бёдра. Быть громким- значит выдавать себя. За подобное их далёкие предки могли поплатиться жизнью, став едой хищника. А теперь же... Сатору любит, когда Гето накрыт домашним кимоно, под полы которого пальцы сами лезут послушными ищейками. Словно на встречу им, исследуемый раздвигает ноги, раскрывая тело под неплотной длинной тканью. Ночью дышится легче, духота устает прожаривать весь несчастный Токио и отступает, оставляя после себя влажную прохладу и звонкую тишину. Темное синюшное небо поверх черных крон деревьев видно из открытых настежь окон комнаты Гето. Свет фонарей как раздражающий фактор, портящий картину сумерек и развеивающий флёр их совместного выходного. Волосы совсем разлохматились и от строгого пучка осталось лишь желание распустить его. Руки шуршат под кимоно, раскрывают и оголяют мужскую грудь, а затем пальцами тянут прочь резинку белья. Гето рвет долгие поцелуи мелкими прикосновениями губ, в обманном манёвре влезая в чужой рот языком. Клубника и саке- ну и дерьмо, а не ужин. То ли фантазии на большее не хватило, то ли в большем и не было нужды: кровать Сугуру всё равно проминалась под ними двумя, итог един. Задирая полы длинной одежды, точно как девчонке какой лез под юбку, Сатору приставляет головку к отверстию Гето, что был вжат лицом в прохладную стену. Подставленный последней шлюхой с выпяченным задом под член, заклинатель молит, чтобы его заткнули. Кляп, одежда, кусок одеяла- господь, что угодно, только дай, блять, закрыть свой рот и не орать от того, насколько хорошо когда Годжо в нём; когда Годжо скользит мокрым стволом между сжатых ягодиц; когда он выше поднимает кимоно, чтобы рассмотреть как его собственный член проникает под стенки анального отверстия Сугуру; как он сам сжимается дыркой прямо сейчас. Прошлой ночью Годжо трахал его в глотку. Он трахал его в раскрытый рот откинутой вниз головы, просто использовал как поехавший озабоченный. И сдохнуть ему прямо на этом месте, если он не хотел повторить вчерашнее. Когда Гето лежит перед ним на спине, раскрывает набухшие от бесконечных поцелуев губы и расслабляется гортань. Ребристо, узко, сжимающееся! Точно как влагалище худенькой девственницы, черт бы его побрал. Под кадыком елозит головка и Сатору не может оторвать взгляд, без каких-либо сил притормозить или быть чуточку нежнее: это полный провал. Скрепя сердцем и сдерживая внутреннюю злость, позволяет несколько секунд вдохнуть воздух, чтобы потом снова, грубо схватив Гето за шею, засунуть член по гланды. Картина перед глазами вызывает прилив слюны во рту. Жидкость густыми каплями падает на выгнутую поясницу, скапливаясь в ямочках милыми лужицами. Сатору жмется к заднице ближе, плотнее, вталкивается глубже, уже даже не вынимая член. Гето закатывает глаза, упирается лбом в стену, кусает ворот своего кимоно и просто исходит на нет от всех ласк со стороны Годжо. На укушенный загривок с идеальным сцеплением ложатся зубы, вгрызаются в кожу с переменными зализыванием и шепотом «Ты невероятный. Ты чудесный. Ты мой. Я тебя лично убью однажды. Ах… Как же хорошо…». К чему было сказано про смерть совсем не ясно, но до этого сейчас совершенно нет никому дела. Слова забиваются стонами, вытесняются дыханием и всхлипами. Утром скомканная одежда, пропитанная их жидкостями, горками пятнает пол. Рядом с ними в пошлом факте валяется опустошенная бутылка саке и несколько пожеванных черенков съеденной клубники. Сегодня в пасмурной вате облаков не так жарко- скорее гадко. Дутая литая духота обволакивает тела, а холодный ветер разрезает эту горячую оболочку. Под одеялом, в складке объятий Сатору на самом деле тепло. На однушке приходится ютиться, как семейке беженцев на клочке мирной земли. Под темными волосами на затылке пальцы гладят укус с крапинками бордо, в ответ на это на расцарапанные лопатки укладывается ладонь с заживляющей энергией. Гето сопит в грудь Годжо, мирно спит и не старается насолить шестиглазому омерзительными ползающими лапками проклятий по телу. И так они утыкаются друг в друга как-то совсем по молодому, по юношески; так влюбленно, так искренне, с нежностью и трепетом перед своим человеком. Впереди вся жизнь, полная какой-то мясорубки событий и людей. Впереди их не ждет легкое беззаботное взросление, не теми существами они родились. Будет больно и очень даже. А пока, это не последнее их утро, что они делят друг с другом в слащавой неге отношений.