Молоко, орехи, хлопок

Ветер лёгким бризом задувает в окно, шутливой рукой ерошит лохматый затылок, невидимыми пальцами касается шеи, оставляя толпу мурашек на бледной коже. Класс наполняется запахом свежести и цветущих растений, заставляет лёгкие раскрыться, глубже вдохнуть приятный цветочный аромат. Ручки скрипят, следуя монотонному бормотанию преподавателя, во множестве тетрадей единообразно отображают его слова в виде цифр, графиков и формул, призванных объяснить принцип работы вселенной тем, кто не понимает даже себя. Юнги возится на парте, пристраивая голову на согнутых локтях, и устремляет сощуренный сонный взгляд в окно. Там солнечно. Вишня в самом цвету; на солнце она кажется снежно-белой, совсем как шевелюра местного отличника, хорошего мальчика и любимца учителей. Юнги видит его даже не оборачиваясь; эти светлые волосы и смуглая кожа въелись ему в сознание, он способен воссоздать этот образ с закрытыми глазами. Сейчас вот пишет что-то, сосредоточенно хмуря брови. Активный и на уроках, и вне их; если Юнги едва доживает до перерыва, то Пак Чимин, кажется, способен жить вообще без них, работая не иначе как на солнечной энергии, что щедро раздаёт апрельское небо за окном. Юнги не завидует. Он… восхищается. Он с удовольствием изучил бы этот феномен, этот закон вселенной он бы действительно познал. Может, и вывел бы в итоге, при каких условиях на Земле рождаются Пак Чимины, от взгляда на которых дыхание замирает и сердце в груди сжимается. Нобелевскую премию бы получил или что-то в таком духе. А так он просто ждёт перерыва, когда учитель перебирает бумажки на столе, а одноклассники собираются в группы по интересам. Вокруг Юнги никого, вокруг Чимина — толпа, и Юнги смотрит сквозь неё на лучшего в мире школьника, на самую солнечную улыбку и самые прекрасные глаза. Просто смотрит, смотрит так часто, так долго и так давно, что, кажется, может представить, какая на ощупь эта смуглая кожа, каковы на вкус эти губы и каким шампунем пахнут эти осветлённые волосы. Чимин улыбается и смеётся звеняще-мелодично, и Юнги прикрывает глаза, наслаждаясь, под веками отчётливо представляя, как отличник зачёсывает назад собственные волосы, за ухо затем выбившуюся прядку заправляя, — всегда так делает, когда смущается похвалы. А хвалить его причин достаточно. Юнги пальцами перебирает, представляя, как сам мог бы этих волос коснуться, и какими мягкими они бы оказались. Он вообще много чего представляет. О том, например, какая наощупь белая рубашка и смуглая кожа под ней, будут ли по ней бегать мурашки, если стягивать одежду медленно, под ткань подлезая и кончиками пальцев по коже скользя. О том, чувствительный ли Чимин, будет ли он стонать в поцелуй, если прикусить его пухлую губу, как будет ощущаться его дыхание на лице, каким оно будет. И много, много других вещей, от которых у Юнги сердце замирает, а в паху приятно тяжелеет. — Юнги-я! Голос знакомо-звонкий заставляет некрупно вздрогнуть и голову с рук поднять, чтобы взглядом усталым в улыбку дружелюбно-мягкую уткнуться. — Учитель Ян задала нам совместный доклад, не против пойти сегодня ко мне поработать над ним? Юнги моргает. Должно быть, лень, живущая в его венах, мешает ему понять происходящее, или же мозг просто не способен воспринять присутствие отличника рядом. Юнги не удивится, если узнаёт, что у Чимина есть тайная способность порабощать сознание людей своим присутствием. К тому же собственные фантазии всё ещё живы в черепной коробке… В общем, Юнги не слишком соображает, когда говорит: — А других кандидатов не нашлось? Юнги не грубый. Ну, только если чуть-чуть. Он просто не верит, что не нашлось других желающих сделать проект с Пак Чимином, звездой школы и класса 3-4. Но звезда лишь улыбается, демонстрируя глаза-щёлочки и милые зубки. — Учитель Ян поставила нас по парам. Я подумал, было бы грубо возражать преподавателю… А ты что, против? — и брови недоуменно заламывает. Юнги ловит себя на том, что безбожно залипает, разглядывая эти брови, эти щёчки и пухлые губки, собственный рот забыв закрыть. Выглядит, наверное, ужасно глупо. Ему требуется всё его безразличие которого нет, чтобы вернуть непроницаемое лицо, пожать плечами и бросить нейтральное: — Окей. Пак сияет своей прекрасной улыбкой. — Отлично! Тогда встретимся после уроков возле школьных ворот. Юнги смотрит в чужие щёлочки-глаза и о своём согласии заранее жалеет. Но всё равно кивает. Конец уроков настигает с неотвратимостью экзамена для не готовившегося студента, Юнги не понимает как, но обнаруживает себя прислонившимся к дереву неподалёку от школьных ворот, пропуская мимо себя толпы спешащих домой школьников. Прохладный ветер дует в спину, наверху печёт ясное солнце, и в целом погода довольно ленивая, очень подходящая для расслабленного созерцания города из окна. Но нет. Он пойдёт делать проект. С Пак Чимином. Честно, Юнги надеется, что Чимин передумает. Что у него появятся дела; друзья позовут в караоке или соседка попросит спасти с дерева кота, мало ли у отличника дел под вечер пятницы. Вот только когда очередная толпа школьников рассеивается, и взгляд цепляет светлую макушку Чимина, практически бегущего в его сторону с широкой улыбкой на лице, сердце ухает взволнованно куда-то в желудок, который тоже что-то шокированное в ответ вторит, голодным китом завывая, и Юнги понимает, что вселенной на его желания давно и прочно наплевать. Чимин тормозит рядом, совсем не запыхавшийся и очень счастливый, как будто не с Юнги идёт домашку делать, а в парк аттракционов с самой красивой девушкой класса. Юнги представляет это и не удерживается — на секунду досадливо морщится от мысли, что Чимину бы это амплуа подошло. Даже слишком. — Извини, долго ждал? Мин Юнги смотрит на Пак Чимина, такого красивого и сияющего, всего несколько секунд, а потом направляется прочь по аллее, оставив вопрос без ответа. Он не грубый, нет. Просто, ну, что на это вообще можно ответить? Они до сих пор пересекались разве что взглядами, и то нечасто и случайно, предлагаете вести себя как лучшие друзья? Не глупо ли? До ушей долетает мягкий смешок, больше похожий на фырканье, и слышится весёлое: — Ты хоть дорогу знаешь? Юнги не спотыкается лишь потому, что не за что, замирает, выпрямляясь, и оборачивается на Чимина. Уши краснеют стремительно, как и лицо вплоть до шеи, и Пак, глядя на это, смеётся заливисто и весело, смех разлетается, разбиваясь о здания и падая весёлыми камушками на асфальт. И Юнги бы разозлиться, отвернуться и пойти домой, но мысли в голове, хотя и собрались в кучу, вместо дельного совета водят восторженные хороводы вокруг того, как прекрасно улыбается Чимин. Дело безнадёжно. Чимин обрывает смех и смотрит вдруг прямо в глаза. Он всё ещё улыбается, и от двойного воздействия улыбкой и взглядом сердце делает кульбит, а в животе урчит и волнительно крутится. — Пошли, злюка. Пак легко хлопает Юнги по плечу, неторопливо и мягко ведёт по спине, вызывая толпу панических мурашек, ловит такой же панический взгляд и задорно подмигивает. И шагает дальше, будто ничего не случилось, оставляя за спиной Юнги с тахикардически рвущимся сердцем. В этот момент Юнги второй раз жалеет, что согласился. Но идёт всё равно, потому что куда ему деться. Квартира Паков находится на восемнадцатом этаже типовой многоэтажки. Ничего особенного, Юнги сам в такой же живёт, только на пару кварталов дальше. Чимин заваливается внутрь, на ходу сбрасывая обувь. — Мы могли бы в гостиной позаниматься, но у меня в комнате есть письменный стол, за ним должно быть удобнее, так что давай там, — не говорит — выпаливает пулемётной очередью, бросая ключи на столик и выставляя ботинки на полку, тут же бросаясь куда-то в глубь квартиры. — Заходи, располагайся. Юнги провожает внезапно засуетившегося одноклассника взглядом в спину, жмёт плечом и скидывает кроссовки. Выставив их на полку, выпрямляется, оглядывая пространство прихожей с опаской и любопытством. Вроде планировка та же, та же прихожая, та же гостиная виднеется за углом, а чуть дальше, в гостиной, застеклённая веранда видна точь-в-точь такая же, как дома. И всё равно по-другому совсем. И запах другой, мягкий, молочный как будто бы, а ещё… — Чай будешь? Может, печенье? Юнги одёргивает себя и разворачивается, стараясь не выглядеть пойманым, хотя, по сути, им он и является. Он смотрит на Пака, пытаясь распознать, видел ли он, как Юнги только что абсолютно по-извращенски нюхал воздух в его коридоре. Но узнать это не получается, потому что, видимо, из-за предложения о еде, желудок напоминает о себе тихим неразборчивым бурлением, напоминающим ворчание самого Мина, когда тот не хочет вставать. Юнги ужасно краснеет, а Чимин, хихикнув, мягко смотрит на Юнги и говорит с улыбкой: — Проходи в комнату, я всё принесу. И Юнги, наверное, снова попал под чары Пака, потому что и на этот раз не сбегает, хотя должен бы. Он проходит мимо гостиной, она просторная и светлая, ровно такая, какой положено быть гостиной. Юнги зависает взглядом на светлых обоях, мягкой обивке дивана и пиале с конфетами на журнальном столике, а следом на кресле, удобном даже на вид. В него бы усесться, свернуться клубком и проспать примерно вечность. Но Юнги ждёт не кресло, а простая дверь в чужую спальню. Комнату, в которую он хочет и одновременно опасается зайти. Место ментальной пытки на ближайшие несколько часов. Тяжкий вздох и поворот ручки — Юнги открывает дверь. Бежать больше некуда. Комната одновременно похожа на то, что представлял себе Юнги, и вместе с тем отличается от этого. Всё действительно в светлых тонах, аккуратные полки и шкаф, всё на своих местах аккуратно расставлено, но нет этой пресловутой полки с тысячей наград, как Юнги почему-то себе упорно представлял. В целом — обычная комната обычного подростка. Юнги медленно разглядывает чужую обитель, взглядом поглощает всё то, что может о Пак Чимине даже малость рассказать. В комнате чисто, постель застелена, кругом убрано. Книжный шкаф с парочкой книжек и томиками манхвы — их отличник, оказывается, любит комиксы. На белом столе электронные часы и, внезапно, фотография со школьной поездки. Юнги хмурится, склоняется ближе, рассматривая снимок. На нём их класс года четыре, наверное, назад, на их первой классной экскурсии в Кёнбоккун. Все ещё совсем сопляки, друг друга толком не знают, поэтому на фото между ребятами значительные бреши. Зачем хранить подобное на рабочем столе? Пак Чимин настолько дружен с классом? Впрочем, ничего удивительного. Это же Пак Чимин — человек солнечный настолько, что такой, как Юнги, каждый раз при взгляде слепнет. — Прости за ожидание! Юнги резко выпрямляется, устремляя взгляд к выходу, где замер Чимин с подносом в руках. Он не успевает спрятать это своё слабое мягкое выражение, которое появляется у него каждый раз при мыслях о Пак Чимине. Он смотрит отличнику в лицо, снова видит всё ту же мягкую улыбку, что заставляет его замереть глупым истуканом, приоткрыв рот, пялясь безбожно и абсолютно очевидно. И Чимин видит, о, чёрт, конечно, он видит, его лицо застывает, а губы двигаются так красиво, боже… — Может наконец поцелуешь меня? — Что? — Юнги моргает, непонимающе смотря, пока Чимин пересекает комнату. Мурашки покрывают руки и пробегаются по позвоночнику. Ему же послышалось, правда? Поднос с негромким звоном опускается на стол, и Чимин поворачивается к нему всё с тем же выражением на невозможно притягательном лице. Во взгляде понимание и как будто грусть. — Юнги, я же всё вижу. Как ты смотришь на меня в классе и на переменах. Ты такой очевидный, правда, — Чимин улыбается, чуть поджимает губы — и в груди Юнги болезненно стягивает в ощущении конца. Докатился. — Я всё ждал, когда ты решишься… Но тебя, похоже, всё устраивает. Зато не устраивает меня. Так что я здесь, перед тобой, мы одни. Ничего не хочешь сделать? Нет. Секунды схлопываются у Юнги в ушах вместе с тишиной и тянущим чувством где-то в желудке; таким, когда скатываешься на американских горках. А если точнее — с высоты Бурдж-Халифа в самый грёбаный ад. Ведь он знал, знал же, что идти нельзя. А теперь что? Никаких больше наблюдений со стороны, никакого «доброе утро» и широкой улыбки от Чимина при входе в класс. Одноклассники ещё наверняка узнают, о Юнги и так много слухов ходит, чёрт. — Я ухожу. — Бросает быстрое и воинственное, под ошалевший взгляд отличника бросаясь к двери. — Юнги! Юнги, стой! Поздно, он уже у двери. Уже даже стиснул пальцами ручку, когда чужая ладонь с шумом прихлопывает дверь к косяку, а следом Юнги разворачивает и припечатывает спиной к ней же. Перед глазами мелькает лицо Пака, Юнги успевает подумать, что вот сейчас, наверное, его будут бить, когда в его рот, прошептав шипящее, почти агрессивное «Ты такой дурак», впечатываются чужие губы. Поцелуй получается смазанный, поспешный, но до безумия сладкий. Юнги не поспевает за Чимином, тот будто вгрызается ему в губы, притягивает за воротник ближе, теснее, пока Мин даже осознать толком не может, что вообще происходит. Ощущения наваливаются все и сразу, он теряется в моменте, всеми пятью чувствами впитывает яркость впечатлений: вкус, звук чужого дыхания, рваного, обжигающего кожу на лице, мягкость губ напротив, — Пак, похоже, пользуется бальзамом, — прикрытые глаза, вблизи такие же красивые, как и издали… Юнги тянется руками вперёд, кладёт ладони на чужие плечи… и резким рывком меняет положение в свою пользу. Спина отличника ударяется о дверь, а Юнги, запнувшийся о свои ноги, едва не наваливается на него всем весом, но, к счастью, дело обходится лишь стыком грудь в грудь и замершими друг напротив друга лицами. Чужой выдох обжигает губы, собственное дыхание загнанное, частое. Глаза-тёмные омуты внимание притягивают, сбивают фокус. Как будто Юнги до этого легко было сосредоточиться. — Ты, — он сглатывает и облизывается, губы пересохли, сердце колотится, а Чимин перед глазами такой соблазнительный, хочется забыть обо всём и немедленно поцеловать его снова. Одёрнуть себя оказывается очень тяжело, практически невозможно, и всё же Юнги не без труда поднимает взгляд от чужих губ, смотрит в глаза. Нет уж, он выяснит, что за лажа здесь происходит. — Ты что вытворяешь? Он старается звучать грозно, но Чимин… Чимин, блять, такой красивый и такой чертовски притягательный, а ещё он, блять, поцеловал его, серьёзно, как будто всего остального недостаточно, чтобы Юнги потерял нить. И Чимин явно чувствует это, потому что в его глазах ни паники, ни страха — он улыбается. А вот Юнги вздрагивает, когда чужие пальцы ложатся на талию и пробираются под тонкую школьную рубашку. У Юнги в животе сворачивается горячий узел. — То, что ты не решался, — шепчут в ответ. Голос у Пака ниже обычного, отдаёт хрипотцой, горячее дыхание из равновесия выводит, завлекает, в ловушку заманивает, сводит с ума. Пальцы смуглые по бледной коже Мина линии выводят нежно, горячо. Возбуждение ярко растекается по венам, член твердеет в штанах. Пак улыбается. Юнги подавляет желание закричать. Он хочет и уйти, и податься навстречу, но по итогу не может ничего, находясь в плену чужих полуобъятий. — Прекрати играться, Пак, — рычит бессильно-зло, вызывая ассоциации с каким-нибудь тигром. Тигром, который никогда не укусит. Точно не Чимина. И Чимин это знает. — Чего ты хочешь? — А непонятно? — с улыбкой выдыхают в ответ. Ладони плавно опускаются на бёдра и тянут на себя, и вот уже Юнги полностью прижат к Паку, бёдра к бёдрам, пах к паху, и Юнги задыхается, чувствуя, что его возбуждённый член касается такого же твёрдого чужого через слои одежды и белья. Пака же, кажется, ничего не смущает. Он лишь улыбается ангельски-соблазнительно в ответ на потрясённый взгляд. — Достаточно такого ответа… Юнги-я? — склоняется ближе, намеренно задевает губами чужие — вскользь, совсем чуть-чуть, дразня воображение, завлекая, обещая большее. Юнги понимает, что попал в ловушку. Не то чтобы это не было очевидно до этого, он был пойман ещё в момент, когда Пак Чимин впервые улыбнулся ему и сказал «привет». Для Юнги контролировать своё желание уже не просто невозможно — невыносимо, и он бросает это всё, глядя в прекрасные, по-настоящему магнетические глаза напротив. — Тебе придётся всё объяснить, — всё же предупреждает хрипло, как хищник неторопливо склоняясь к лицу своей жертвы. Но Чимин если жертва, то тоже с клыками. Он улыбается, подаваясь вперёд. Юнги буквально чувствует, как ответ отличника пускает вибрацию по телу и проходится волнами предвкушения по позвоночнику, когда Чимин шепчет ему прямо в губы: — Конечно. Потом. А сейчас заставь меня стонать. И это чёртов финиш. Юнги не контролирует тот звук, что вырывается из него, когда он сминает чужие губы своими. Когда их дыхание смешивается, а языки переплетаются торопливо и жадно, он осознаёт лишь одну истину: воображение у него довольно дерьмовое. Губы Пака не совпали с ожиданиями — они их превзошли: мягкие и сладкие, упругие, со вкусом молока, или это такой бальзам, Юнги не в курсе от слова совсем. Чимин пахнет молоком, орехами и хлопком. Чимин мягкий и прекрасный, нежный, как облако сахарной ваты, и тает на языке примерно так же. Но в одном Мин не ошибается: Пак Чимин чертовски чувствительный. Поэтому, когда губы Юнги спускаются и целуют шею, тот ахает совершенно восхитительно и стонет протяжно с заломом, пальцами в кожу Юнги под рубашкой впиваясь. Юнги нравится эта реакция, как и то, что между ними совершенно нет места, и он ясно чувствует любую мелкую дрожь, которой тело Чимина отзывается на каждое действие, то, как он вздрагивает, дыхание задержав, чрезмерно чувствительный, когда Юнги оставляет мягкий поцелуй на сгибе шеи, и как дёргается член, когда он прижимается губами к пульсирующей артерии долгим поцелуем. Юнги кроет. Он осторожно водит губами по гладкой коже, трётся носом, впитывая запах, кожей улавливает каждый стон и вибрацию. Под его пальцами оказывается чужая школьная рубашка, и он сминает её, кончиками пальцев чужой кожи касаясь, толпы мурашек по ней пуская. Чимин на такое действие вздыхает рвано и совершенно восхитительно, ногтями в кожу впивается, по позвоночнику разряды пуская — Юнги на каждое его действие в ответ сжимает пальцами талию, наслаждаясь теплом пульсирующей кожи, с раскрытого рта дыхание собирает, на короткий миг языками сплетясь. Он отстраняется на секунду, чтобы в прикрытые глаза посмотреть, ловит ошалевший взгляд расширившихся в возбуждении зрачков и, схватив крепко за бёдра, вклинивается коленом между ног, проезжаясь по члену — и Чимин издаёт сладкий, отчаянно-ломаный стон. — Юн-ги… — задыхаясь, сквозь приоткрытые пухлые губы выдыхает едва слышно. Он прижимается ближе, пальцами за ткань рубашки хватается, бёдрами выше поднимается и съезжает, таз двигается плавно, он как будто танцует возле Юнги, а вовсе не пахом трётся. Юнги чувствует чужие имитации фрикций, как член елозит по бедру, и его собственный в штанах от этой сцены в штаны упирается почти до боли. Он стискивает зубы, ладони на тёплых ягодицах пристраивает, в ответ одобрительный возглас получая, и, ненадолго останавливая, меняет положение так, чтобы вместе получать удовольствие. Когда члены соприкасаются через ткань школьных брюк, Чимин надломленно хнычет, а Юнги мычит, настолько это приятно. Юнги снова берёт ягодицы Чимина в ладони, и они раскачиваются друг напротив друга, тяжело дыша и сглатывая. Юнги смотрит на Чимина, он весь взмыленный и раскрасневшийся, его ресницы трепещут, блестящий от слюны рот приоткрыт, он смотрит на Мина, и, чёрт, этот взгляд… Такой открытый, покорённый, жаждущий, любящий… даже если забудется всё остальное, его Юнги никогда не забудет. Он сжимает в ладонях чужие бёдра и с очередным толчком подбрасывает Чимина вверх — тот вскрикивает от неожиданности, хватается за чужие плечи, но почти сразу привыкает к новому положению, зажатый между дверью и желанным телом. Обвивает ногами торс, а руками шею Юнги, смотрит подёрнутым пеленой взглядом, бёдра мелко дрожат при каждом новом толчке, чёлка чуть подпрыгивает. Юнги смотрит на него, и внутри у него столько эмоций бурлит и переливается, так в нём много всего, и справиться с этим он никак не может, только физически выражать. Поэтому он к Чимину ближе тянется, чтобы губы в поцелуе захватить, щёки горячими поцелуями покрывает и на шею переходит, пока внизу толкается упорно, оба тела спазмами удовольствия сотрясая. И потому, наверное, не сразу слышит, как среди задыхающихся вздохом с чужих губ искусанных с придыханием вдруг срывается: — Юнги, с-стой… ах!.. не так, н-нет… возьми… возьми меня, Юнги!.. От сказанных слов Юнги даже сбивается, теряя ритм, а воображение взрывается петардами ярких мыслеобразов Чимина. Если он такой сейчас, то что же будет, когда… — Ты уверен? Уверен в том, что предлагаешь? — Юнги тяжело дышит, голос уже охрип, и, на самом деле, вряд ли у него хватит силы воли вот так сейчас остановиться. И всё же он делает это. Оба замирают, Чимин смотрит на него, в масляных глазах тысячи огней полыхают, и вряд ли они райские. Отличник склоняется ближе к минову лицу, но губы минует, лишь дыханием на секунду дразняще мазнув, к уху прижимается, шепчет влажно: — Я похож на того, кто сомневается?.. Юнги не помнит те мгновения, что он несёт одноклассника до кровати, лишь в следующую секунду видит, как падает, чуть отпружинив, спиной на кровать Чимин. Светлые волосы растрепались и обрамляют голову золотистым переливающимся на свету нимбом, в то время как сам Пак, тяжело дышащий, затраханный, смотрит снизу вверх голодно, абсолютно дьявольски. Он протягивает руку, призывно улыбаясь, и Юнги берёт её, забираясь на кровать. И внезапно оказывается под Чимином, что с резкостью и грацией кошки меняет их местами, восседая сверху. Нависает, руки по обе стороны от головы Юнги расставив, — светлые волосы неровными шторками свисают, полыхающий пламенем взгляд прикрывая. Склоняется ниже, к самым губам, быстрым движением мажет кончиком языка, дразнит, прежде чем в полноценном поцелуе приникнуть. Юнги отвечает на поцелуй, подаваясь навстречу, языки сплетает, ладонь к чужому лицу тянет, пальцами щеки нежно касаясь. Чимин сначала откликается, ластится нежно в ответ — а после перехватывает ладонь, в матрас рядом с головой Юнги вдавливает. Отстраняется, томно из-под век взглянув — и резко бёдрами вперёд подаётся, по члену сквозь бельё проезжаясь. Юнги от неожиданности жмурится сильно, зубы до хруста стискивает, затылком в матрасе утопая. Тихий, низкий стон, больше похожий на пыхтящее мычание, вырывается из носа. Он слышит смешок — тот самый, мягкий, больше похожий на фырканье! — после чего Чимин плавно двигает бёдрами вперёд. И так же размеренно — назад. Снова и снова. Он буквально ездит на Юнги, в постоянном тягучем темпе стимулируя член, а у Мина от этого в гораздо более резком темпе едет крыша. Он жмурится сильнее, стискивая покрывало в одной руке, в другой — маленькую ладонь, прижимающую его руку к матрасу, и коротко низко стонет. Сверху хитро, совершенно по-дьявольски хихикают. — Хочешь кончить? — предлагает Чимин. Юнги и глаза открывать не надо, чтобы увидеть, что за огонь пляшет в чужих, но он всё равно это делает. Просто потому что хочет этого, хочет видеть эти глаза, пока отличник седлает его бёдра, тяжело дышит и толкается так мучительно-плавно. — Хочу. Чимин смотрит на него из-под полуприкрытых век. Этот взгляд — чистый соблазн в своём первозданном, концентрированном виде. Кажется, именно в этот момент проявляется истинная суть Чимина. Загадка вселенной, которую Юнги так хотел постичь. И вдруг он останавливается, выпрямляясь, сверху вниз на Юнги с ухмылкой смотрит. Начинает слезать, и Юнги в непонимании хмурится, поднимается на локтях, желая последовать за ним, но смуглая рука упирается в грудь, опрокидывая назад, и низкий от возбуждения голос приказывает хрипло: — Лежи. Юнги повинуется, хотя отчаянно желает поступить иначе. Чимин усмехается мягко, видя, что ему подчиняются, ему чужие эмоции слишком очевидны. Но он не будет мучить (разве что чуть-чуть), он лишь стягивает бессмысленные сейчас брюки и бельё с Юнги, через минуту избавляясь и от своего, а после забирается обратно. Он видит, как Юнги смотрит на него, как расширены его зрачки, пока Чимин, на самом деле, не так и грациозно, садится на него верхом. Наклоняется вперёд, грудью соприкасается с парнем под собой, губами замирает в дразнящей близости от чужих, пока рука шарит под подушкой, а сам смотрит в глаза, на первый взгляд обычные карие, на самом же деле — самые драгоценные и самые прекрасные на свете. Именно эти глаза и их взгляд, долгое, долгое время обращённый на Чимина и только лишь на него, заставил его поверить в свою красоту. И все эти чувства, что Юнги выливал на него своими взглядами, Чимин хочет сейчас своими действиями возместить. Он наконец выпрямляется, садится как может удобно; вид Юнги под ним и их возбуждённых членов рядом друг с другом заставляет кровь кипеть, но он заставляет себя не торопиться. Открывает найденную под подушкой смазку, на пальцы выдавливает и руку заводит назад, в себя толкается мучительно-плавно, с мурашками по всему телу хриплый стон испуская, смутно ощущая, как Юнги под ним напрягается. Делает ещё несколько пробных движений и мычит громко, голову назад запрокинув. Этого так мало, так безумно мало, что он почти хнычет, закусывая губу, но продолжает медленно растягивать себя, не позволяет двигаться быстрее. Нельзя кончить слишком рано. Наконец он чувствует, что растянут достаточно, чтобы принять в себя Юнги. Анус выпускает пальцы с хлюпом, и член Чимина дёргается, когда он представляет, что с таким же звуком в него будет погружаться уже член. Он смотрит на Юнги и с удовольствием замечает, каким жадным восхищённым взглядом тот облизывает его. Боже, эти взгляды… Чимин приподнимается, пальцами член Юнги обхватывает и ко входу приставляет. Замирает, воздух в лёгких задержав, когда соприкосновение чувствует наравне с пальцами Юнги, сжавшими бёдра. Ловит чужой взгляд с расширенными, как и у него самого, глазами. Медленно садится, общим выдохом-возгласом комнату отличника-бывшего-девственника оглашая. Внутри распирает, немного — или много — пульсирует, и это чувство такое незнакомое, но такое долгожданное, что на глазах выступают слёзы. — Ты в порядке? Тебе больно? Чимин глаза опускает, в чужое обеспокоенное лицо смотрит — и улыбается с нежностью, прежде чем Мин Юнги в губы поцеловать. Тот отвечает, ладонями гладит бёдра, пуская мурашки по коже. Чимин бёдрами раскачивает медленно, трение сладко-невыносимое создавая. — Каждый твой взгляд… я чувствовал как поцелуй, — дышит тяжело и рвано, щёки краснеют от жара возбуждения, но больше от откровений, что с губ под мучительный ритм срываются. Смотрит томно из-под полуприкрытых век, губы облизывает и слюну сглатывает. Юнги смотрит в ответ, каждое слово ловит, всё понимает. И от этого внимания, а ещё от того, что сокровенная тайна наконец явной становится, возбуждение внутри горчичным коктейлем жжётся, невыносимо хочется две вещи: признаться и кончить. Так что он ускоряется, усиливает движение, дышит чаще, шепчет как в бреду: — Ты касался меня, хотя сидел так далеко… И я наблюдал за тобой… тоже хотел прикоснуться… как сейчас, — он склоняется кладёт руку на бледную грудь, туда, где бешено колотится чужое сердце. Юнги тут же свою поверх кладёт, пальцы переплетает. Чимин скулит, ускоряется, в паху жжётся. — Хотел всего тебя… себе… и сейчас хочу… хочу, хочу, хочу… Он двигается отчаянно, уже практически скачет на члене, весь потный, затраханный, отчаянно желающий довести их с Юнги до финала. Он почти полностью раздет, школьная рубашка задрана и расстёгнута на две пуговицы, и Юнги видит, как возбуждённый член при движении елозит по животу, пачкая кожу смазкой. То, какой Чимин магнетический, какой потрясающий, настолько поражает Юнги, что он просто не может сделать ничего, не верит, что всё это происходит с ним, что ему позволено к такому Чимину прикасаться. И он касается. Медленно ведёт по смуглому бедру к талии, изящный изгиб руками запоминая. — Ты такой красивый, — срывается с губ само собой. Он думает, что сказал это достаточно тихо, но Чимин вдруг замирает, он выглядит таким потрясённым, что на секунду Юнги даже пугается. А потом Пак вдруг просит: — Ещё… Юнги моргает непонимающе, но всё же повторяет: — Красивый… И вздрагивает от низкого стона, после которого Чимин возобновляет движения, кажется, ещё более яростные и нуждающиеся, чем раньше. Его член, влажный и покрасневший, прижат к животу и пульсирует. Неужели… — У тебя потрясающая кожа… — Чимин вздрагивает, когда Юнги оглаживает талию, плавными движениями вверх-вниз перемещаясь. Движения сбиваются, но настойчиво возобновляются вновь. — Такая красивая… Чимин стонет, высоко и отчаянно, жалобно заломив брови. Он почти полностью опускается на Юнги, грудь к груди, возобновляя прежний тесный контакт, подцепляет нижнюю губу зубами, втягивая в рот и посасывая, пока продолжает движение бёдрами. — Ещё, Юнги… — просит жалостливо, отчаянно почти. — Твой голос… Пожалуйста… Оттягивает, выпускает с влажным звуком, и снова припадает, с упоением пробует снова и снова, пока Юнги его за талию обнимает, едва на яркие порывы отвечать успевая. Свободной рукой Чимин по торсу старшего водит, грудь кончиками пальцев очерчивает, словно рельеф наощупь запомнить пытается. В один момент легко впивается короткими ногтями, задевая сосок — и Юнги мычит низко в поцелуй, пальцы на чужой талии сжимая. — Ты потрясающий, Пак Чимин, — хрипит, едва от поцелуя прервавшись, в ответ отчаянное хныканье получая. — А-ах! Юнги!.. Й-я!.. Чимин раскачивается на его бёдрах, пока оставляет множество нежно-страстных поцелуев на щеках Юнги, пока пробирается к шее и пока вылизывает кадык, дыша шумно и часто, бёдрами сбиваясь с ритма. Юнги от чужих действий задыхается, рот в тихо-хриплом стоне открывает — а Чимин ловит его такого, дыхание проглатывает, по коже груди пальцами электричество пускает, вновь толкаясь бёдрами навстречу. Снова. И снова. И снова. Юнги просто плавится, от каждого движения волны удовольствия по телу ловя. Чимин улыбается ему сумасшедше-пьяно, пот собрался на лбу, белые пряди слиплись. Он устраивает ладони на груди Юнги, смотрит на это, как на произведение искусства. Отличник дышит через рот, ему от Юнги тяжко, его безумно ведёт. Юнги чертовски нравится, как парень выглядит, насколько безумно блестят чужие манящие глаза, и раньше привлекательные, а сейчас просто магнетические. Он смотрит на Пак Чимина, яркого, прекрасного, затраханного, близкого к оргазму — и понимает, что, что бы прежде ни думал себе там, такого Чимина он отпустить не готов. Он за плечи тянет парня ближе, практически полностью на себя укладывая, и глубоко целует, удерживая за затылок, пока одноклассник сверху извивается и хнычет, сбиваясь с собственного заданного ритма. А разорвав поцелуй, придвигается к уху и шепчет хрипло: — Встречайся со мной, Пак Чимин. — Блять! Чёрт! Чимин напрягается, вскрикивая прямо Юнги в губы, бёдрами в последний раз назад подавшись, и кончает в сладком напряжении. Он весь сжимается внутри, и Юнги, крупно вздрогнув, кончает следом, издав смазанный хриплый стон. Сразу после этого на него тяжёлым мешком опускается Чимин. Голова пульсирует, кожу щиплет от пота, Юнги прикрывает глаза, но почти сразу открывает, когда чувствует, как щеки мягко касаются чужие пальцы. Он встречается взглядом с встрёпанным и довольным Чимином, что смотрит с нежностью и глубокой любовью. — Ты правда готов встречаться со мной? — осторожное сомнение, как и надежда, угадываются едва-едва. Юнги улыбается, руку протягивая, чужую щёку накрывая. — Я слишком долго смотрел. Хочу теперь быть поблизости.