Так давно, что неправда

1937 Захаров хорошо помнил день, когда Дима Сеченов представил комиссии инновационный полимер. Вообще, этого выступления в тот день могло и не быть, если бы Харитон не проявил храбрость (впервые в жизни) и не совершил единственную в своей жизни юношескую афёру, о которых старики с искоркой в глазах пересказывают молодежи одни и те же истории. Сбежали из больницы, да так дали дёру, только пятки сверкали. Нужно было во что бы то ни стало попасть в центр, и дать Диме рассказать, что он там нашел. Захаров не особо понимал тогда суть изобретения, да и в подробности не вдавался. Он был медиком с четко поставленными задачами и шел по пути наименьшего сопротивления, а все эти учёные штучки-дрючки тогда вызывали лишь недоумение. Лишь позже, много позже он в полной мере смог оценить вклад друга в науку. Жаль, что время не только учит ценить чужие успехи, но и неизбежно расставляет точки над ё. Спускались когда по помпезной каменной лестнице, крепко прижимаясь друг к дружке (для устойчивости), бурно обсуждали прошедшее выступление. Вернее, это Сеченов его бурно обсуждал, а Тоня только и успевал, что кивать и хмуриться, молчаливый, как и всегда. И тут, ни с того ни с сего, говорливый соловушка умолк и замер на середине пути, уставившись в пространство. Захаров остановился тоже, чтобы прислонить Димку к себе поудобнее. Устал ногу волочить, небось, да и разволновался. Тоня чувствовал особый, тонкий запах своего приятеля и стыдился того, с каким томлением его вдыхал. Запах приятной усталости. Чего Харитон точно не ждал, так это того, что товарищ начнет хныкать, не пряча и не отворачивая лицо. Сеченов редко скрывал свои чувства. Возможно, именно за эту искренность Захаров его и полюбил. Или за что-то ещё, кто теперь разберёт. — Извини… Вот смеху-то, мне в глаза что-то… Попало. Не волнуйся, это… — Захаров завороженно смотрел, как по гладким чистым щекам его друга одна за другой скатываются бусины слез. — Знаешь, так радостно отчего-то и… Так… Так радостно, Тош, так хорошо!.. Мне с-сложно поверить, что я правда выступил там… — Но ты выступил. Это уже позади. — тихо заметил черноволосый, отводя глаза, чтобы меньше смущать своего приятеля. Свободной рукой молодой учёный яростно вытирал потёки и доказательства своей минутной слабости. Друг все ещё поддерживал его, перенося большую часть веса на себя, но смотрел с невыразимой болью, глубочайшим сочувствием. Раздражение на безрассудную натуру Сеченова ушло совсем. Сейчас он был такой слабый, такой крошечный, почти котенок (только кошки и котята вызывали у Захарова искреннее умиление), и его хочется… — Т-тоша? — Сеченов потерял равновесие, когда Харитон отпустил его. Костыля не было, и Дмитрий завалился набок, но был удачно и оперативно втиснут в чужую мягкую грудь, в которой было тепло и темно. А ещё пахло чем-то приятным. Чем-то Тошиным пахло. Именно сейчас Дима заметил, как сильно трясутся его пальцы. Поднялся он ими до лопаток, зацепился как детёныш коалы за мамин мех, и издал очень немужественный всхлип. Никто не увидит, ведь Тоша вновь примет весь удар на себя. *** 1952 Того Диму, которого он хорошо запомнил, слабого и испуганного, защитить хочется. Но этого Диму, которого он знает непонаслышке, хочется забыть. Захарова разбудила трель телефонной трубки. Поднимать не собирался — в такой час может трезвонить только один человек. Не тот, кого учёный хотел бы слышать в полпервого ночи. Да и вообще, в последнее время, предпочел бы не слышать вовсе. Муся мяукнула, любопытно тыкнулась мордой в протянутую руку, и посмотрела с такой укоризной, что Харитону Радеоновичу стало даже неловко. Поднять? Подождать, пока перестанет? Сердце против разума, и для Харитона теперь держать голову в холоде — дело первостепенной важности. Дмитрий Сергеевич замер на кухне, вглядываясь в блеклые очертания ночного города через высокое окно. Шелковый халат, подвязанный наспех, криво болтался на теле, едва ли защищая от холода. От измороси внутри все равно не укроет. Третий звонок. Обычно звонил три раза. Если Захаров не брал после финальных гудков, бросал дорогой аппарат на стол и в раздражении уходил к себе. Сегодня сделал исключение. Позвонил в четвертый, так вздумалось ему, и не прогадал. На четвертый раз с той стороны раздались характерное шуршание, хруст приёма сигнала, и знакомый голос, ставший родным: — Ты на часы давно смотрел? Сеченов не смог сдержать вздоха облегчения. Засмеялся в трубку от радости своим очень особенным смехом, за которым скрывается много невысказанного. Дозвонился наконец, и считал эту мелочь личным достижением. — Признаюсь, в последний раз — в обед. Работаешь? — Пытался, а потом ты как начал мне линию обрывать… — Ну извини, Тонь, я ведь… — неужели наконец-то успеет это сказать? — Н-не клади трубку, Тонь послушай. — Нам не о чем говорить. — если минутой ранее тон Захарова смягчился, то сейчас он снова льдистый и полный открытой неприязни. — Доброй ночи. — Тоня, ты не положишь трубку! — потребовал академик, и несильно ударил ладонью по гладкой столешнице. — Ты меня дослушаешь. Ты меня дослушаешь, хорошо? Молчание — знак согласия. Кивнув самому себе, директор набрал полные лёгкие храбрости и продолжил: — Я голос хотел твой услышать. Заснуть не мог и… И вот мы здесь. Этим утром… Ну, если ты хочешь знать, конечно… — Не хочу. — влез Захаров, и был нагло прерван новой тирадой друга. — Если ты хочешь знать, я бы мог бы… Нет, я бы хотел увидеть тебя. Ты там с кем-то? Соврать? Ответить как есть? Бросить трубку? Харитон метался между этими тремя опциями и не приходил ни к одной — у каждой из них будут последствия. Если будет отрицать, этот придурок завалится к нему домой. Если подтвердит — солжет, и Сеченову захочется ещё глубже влезть в его жизнь, хотя куда уж больше. Бросит трубку… Самый приемлемый вариант закончить их общение. И все же… У Сеченова дрожит голос. Он снова плакал? — Тоша? — позвал Дмитрий Сергеевич, решив после продолжительного молчания, что связь благополучно предала его. — Я здесь. — Захаров ненавидел себя за то, насколько неуверенным он сейчас звучал. — С Мусей. Сеченов рассмеялся снова — динамик ласково завибрировал от этого звука. Конечно. Конечно он с Мусей. Захаров никогда не признается никому из живых, кроме, может быть, своей кошки, как он одинок. Только глубокой ночью, если Диме выпадала редкая удача делить с бывшим лучшим другом постель (даже целомудренно), он слышал, какие жуткие кошмары одолевают Харитона, какие страхи сводят его с ума. И сведут ведь, когда-нибудь, но пока ещё нет, нет, ведь Дима может разбудить Тошу, обнять крепко и прошептать на ухо бессвязные глупости. Жаль лишь, что друг так редко пускает его к себе, памятуя о том, какое неприглядное прошлое разделили на двоих. — Как Муся поживает? — Получше многих. — из трубки заурчало. Это кошка подкралась поближе и потерлась мордой о ручку телефона. «Вот предательница», — ласково подумал Харитон и с нежностью почесал белое чувствительное ушко. Продолжать этот разговор, по большому счёту, бессмысленно. Теперь их связывали исключительно рабочие отношения. Сеченов никогда не унывал, а Захаров шел, как и всегда, по пути наименьшего сопротивления. Не так много изменилось с той поры, как ему казалось. — Ты кончил? — по привычке бросил Захаров и сморщился, когда этот кусок идиота снова заржал. — Ещё не приступал даже, милый. — Ты прекрасно меня понял, Дима, похабные шутки оставь, пожалуйста, себе! — на что он злился? На непринуждённую манеру Димы общаться? На его настойчивость? На этот незакрытый гештальт между ними, что повис словно старый мост между двумя китайскими известняками — ступишь на него чуть и развалится? — Нет, Тоня, я ещё недоговорил. — улыбнулся академик и приобнял трубку свободной рукой. Представил, как нежно, но твердо берет этими пальцами Захарова за подбородок, вынуждая смотреть на себя. Харитон в такие моменты пугается, смущается, но и закипает, тоже. Непроизвольно приоткрывает губы, ожидая, что Дима сделает ещё один дерзкий ход, и полоснет своей бородой по этим дрожащим… Громкий кошачий «мяу», и суета на том конце провода. Муся опять что-то уронила, и звала хозяина посмотреть, как она умеет. — Может, я приеду, Тош? — спрашивает с такой профессиональной мольбой, от которой станет совестливо даже отпетому мошеннику. — Тоша… Захаров зашипел. Играет на нервах, гусляр хренов. Нельзя соглашаться, это одна большая западня. Все произойдет по привычному сценарию: Дима завалится к нему, полезет ласкаться, Харитон не найдет сил сопротивляться и позволит Сеченову вести. Вести его в пропасть. — Да черт с тобой. — и трубку положил. Дмитрий Сергеевич просиял и бросился одеваться, наспех натягивая рубашку и куртку, совсем как в лихие молодые годы — с Тоней он не терял этого задора, хотя возраст диктовал свои условия. Не сразу и вспомнишь, что тебе сорок. И часа не прошло, как Харитон, который жил на втором этаже нового четырехэтажного дома (получил квартиру за героическое спасение солдат в годы Великой отечественной), услышал мягкий хлопок двери автомобиля. Выглянул в окно, не выходя на балкон, и заметил его — в тонком пальто, рубашке и ботинках на босу ногу, которые стоят как две месячных зарплаты Захарова. Любой, кто увидит, скажет — кавалер на свидание приехал, и начнут гадать, кто же его счастливая избранница. «Избранница» чахла над стылым кофе и нервно наглаживала кошку. «И снова из нас двоих конченным идиотом выхожу я…» — сокрушенно подумал Харитон и бесжалостно опустошил чашку над раковиной, так к ней и не притронувшись. Все равно не заснёт, можно обойтись без кофеина. Спустя минут пять, может семь, раздался короткий звонок в дверь. Учёный немного постоял на пороге, прежде чем снять щеколду и впустить академика в свою скромную обитель. Собирался с силами или, может, раздумывал, не поздно ли ещё повернуть назад. Вгляделся в знакомое лицо человека, которого больше не знал. Ему лишь казалось, что он знал Диму Сеченова. Все, что вскрылось позже, лишь убедительно доказало, как он был не прав. Дмитрий Сергеевич распростер руки, чтобы наброситься на друга с медвежьими объятиями, но Харитон быстро и ловко увернулся от нападения и опасливо отошёл в коридор, не оборачиваясь. В глаза не смотри, он все поймет. Он слишком умён, чтобы не понять. Сеченов обычно отступал, но сегодня он позвонил в четвертый раз, нарушив свое негласное ограничение, и сейчас будет настойчивее. В пару шагов сократил расстояние и обвил Харитона руками со спины. Одеколон давнишний, утренний ещё. Торопился? Не придал значения? — Тоша… — Сеченов хрипел, или рычал, или скулил, или всё сразу, прижимаясь холодным носом к теплой мягкой шее, приласканной воротом мягкого свитера. — Не стоит, Дима. — сохраняя хладнокровие, ответил Захаров, замерев в неудобной позе. Он не стремился дать другу понять, что тоже истосковался по прикосновениям. Слишком много всего произошло между ними, чтобы он мог, как раньше, просто закрыть этого придурка собой от недружелюбного мира — сомкнуть руки и спрятать в шерстяной крепости своего заношенного свитера от сомнений и неуверенности. — Ты ведь тоже этого хочешь, прекрати убегать! — Сеченов редко повышал голос, и никогда — ластясь к Харитону. Захаров крупно вздрогнул и отшатнулся. Замотал головой и бросился в кухню, ведь если задержится хоть на одну секунду дольше, то случится необратимое — он простит Диму. Диму нельзя прощать. Сели на кухне, друг напротив друга за квадратным покосившимся столиком (метр на метр площадью), и пока Сеченов пытался вызвать игрой в гляделки Захарова на диалог, последний активно делал вид, что Дмитрия не существует (не начальник Предприятия, а социальный конструкт). Недолго. — Кофе? — Я уж думал, что ты не предложишь. — усмехнулся Дмитрий Сергеевич и немного расслабился. — А сам? — И без него не засну. Подожди. — поднялся, но друг мягко схватил Харитона за запястье. — Бог с этим кофе. Лучше побудь со мной. Побудь, по-настоящему. — Захаров наконец-то встретился глазами со своим заклятым товарищем, но не ощетинился, не зашипел — смотрел очень устало, с каким-то очень праведным принятием. Сеченов снова осветил пространство мира своей лучезарной улыбкой, такой яркой, что зажмуриться захотелось. — Тебе завтра на работу. Ложись у меня. — Захаров все же высвободил запястье и покинул кухню, чтобы подготовить для гостя постель. Взбил подушки, сменил простыни и вытащил из шкафа специально обученное одеяло — может задушить своего хозяина на случай атомной войны, чтоб недолго мучился. — А тебе? — Дима опёрся о косяк правым локтем, по-молодецки подбоченившись и скрестив лодыжки. Он любил замирать так в присутственных местах и наслаждался тем, как все тут же начинали вокруг него скакать. Преимущество быть красивым мужчиной. — Мне к двум. Утром посплю. — Ты просто со мной ложиться не хочешь. — Если тебе угодно так думать, кто же запретит. Сеченов поравнялся с Захаровым и наклонился к его лицу, пока тот замер в нерешительности, но так и не выпустил одеяло из рук. — Ты. Ты можешь запретить мне ложиться сегодня. — по позвоночнику побежали приятные мурашки. — Или запретить касаться себя. Или… Или даже запретить касаться кого-либо, кроме. Захаров сглотнул, и Сеченов удовлетворённо отметил его реакцию. Тоне нравится доминировать, как бы он не пытался доказать обратное. Ухмылка на тонких губах спряталась в густые каштановые усы. — Ложись уже. — буркнул Харитон и разорвал томительный контакт. Отступал первым, когда понимал, что находится на грани. Не позволит Сеченову себя столкнуть. Дима хмыкнул, но подчинился. Лег, как обычно, к стеночке, и заинтересованно взглянул на Тошу, улыбаясь, как чеширский кот. — Тоня… Ну Тонь, кровать достаточно большая для нас двоих. За двадцать лет не уменьшилась в размерах. — Дима… — Я ведь не заткнусь. Тебя донимать буду, пока не сдашься. Ой, что-то и спать расхотелось. — подмигнул другу и зарылся лицом в мягкую подушку. Харитон промолчал и отошёл к столу. Поднял Мусю на руки, что пришла погреться к лампе, пощекотал ей шею, помял лапки — это успокаивало. Сеченов посерьёзнел и обратился уже тише: — Приставать не буду. — Если бы попробовал, получил бы скульптурному носу. Если война и научила меня чему-то, так это тому, как эффективно бить морды тем, кто шибко наглеет. — Я был бы не против дойлевского спарринга, мой дорогой Ватсон. — Обойдешься. Сеченов отвернулся и замолчал. Он не знал, о чем ему говорить. Что он вообще может сказать? Недомолвки так и остались недомолвками, а их конфликт неисчерпанным. То, как он поступил с Тоней на фронте — такое действительно не прощают. И всё же… И всё же часть его надеялась на эфемерную удачу, на то, что их отношения смогут вернуться к началу. Сейчас они напоминают затянувшуюся трагикомедию, а финала не будет, он не написан. Эта пьеса, возможно, так и оборвется когда-нибудь на полуслове, и оставит после себя много вопросов. Но сейчас он здесь. Сейчас он с Тоней, даже если тогда — не мог. Матрас прогнулся. Сеченов тут же повернулся набок, обрадовавшись, что Захаров составил ему компанию. Друг отвернулся, отполз к самому краю и подложил руку под голову. Мог бы лечь и на крепкое димино плечо, как когда-то давно, так давно, что неправда. Свет погас — Муся наступила на выключатель. Иногда Дмитрий Сергеевич думал, а не умнее ли эта кошка всех девяти отцов-основателей вместе взятых. Спрыгнула со стола на пол и гордо прошествовала в коридор, оставив двух мужчин одних в густом, душном предрассветном сумраке. — Обниму… Можно? — уточнил Сеченов, осторожно коснувшись пальцами мягкой спины и длинного шрама между лопаток, что выглядывал из-под бледной ткани ночной рубашки. Подарок от немцев. Захаров не нашелся, что ему ответить. Шумно втянул воздух, когда Дима недождался и очень нежно увлек к себе, пригладил грудь и округлый живот. Раньше Харитон был стройным и подтянутым, мало ел, много гулял, и мог бы посоревноваться с Сеченовым, если бы ему этого хотелось. Теперь он ненавидел все свое тело, от лысого черепа до складок на боках. Харитон знал, кто виноват в том, что он стал… таким. Преступник прижимался сейчас со спины и оставлял на плечах короткие невесомые поцелуи. Недостаточно страстные, чтобы возбудить, но все равно невыносимые. Тянут наружу старые пороки, будоражат чувства, которые больше всего хочется заглушить. — Я буду здесь, Тонь. — проурчали сзади. — Засыпай. И ведь заснул, сам того не ожидая, без кошмаров и иных сновидений. *** 1938 — А тебе не скучно вот так лежать со мной? — Тоша вдруг засуетился и приподнялся на локтях, щекоча вороными прядями чужое заспанное лицо. — Ты всегда так рано просыпаешься, Дима. Будущий академик, сонно и сыто улыбаясь, лениво врылся пальцами в черные локоны и слегка потянул их на себя. Харитон тут же подался навстречу руке, точно кот, и скользнул ладонью по бедру. Они только что сделали это, но могут и повторить. — С тобой мне никогда не скучно, Тоша. — честно ответил Сеченов. — А вот тебе без меня будет безумно скучно. Захаров хотел возмутиться, но ленная натура в нем все же взяла верх, и он снова растекся на теплой и загорелой груди друга. Позволил гладить себя, и даже не царапался больше, только едва едва, от минутки к минутке, проводил кончиками пальцев по ключицам и куда мог дотянуться. — Я счастлив, Дима. — прошептал Захаров. — Ты что-то сказал? — послышалось в ответ.