Верба-вербочка

Плас-Пигаль незаметно, но неумолимо затягивал Веру, как трясина затягивает оступившеося путника. Она быстро привыкла к мнимой стабильности, к постоянному заработку, к тому, что больше не нужно экономить даже сантим. Каждый вечер, ярко накрасившись, Вера покидала тихую обитель мадам Мерсе, чтобы вернуться поутру опустошённой, совершенно разбитой, желающей лишь одного — поскорее улечься спать. Выспавшись, она приводила себя в порядок и спускалась к обеду, затем за прогулкой или чтением коротала время до вечера. Когда другие обитатели пансиона расходились по комнатам, для Веры начиналась полная хлопот ночь и сердце радостно стучало от предвкушения. Круг замкнулся. Лихой мотив кружил ей голову, ноги к утру гудели от пляски. Она постепенно свыклась с образом Аграфены Заволжской, научилась вызывающе улыбаться и так поводить плечами, что у мужчин захватывало дух. Розовый костюм перестал казаться безобразным. Лицо её осунулось от недосыпания, но Вера не тяготилась переменами. Она наслаждалась внезапно свалившейся на неё славой. Завсегдатаи Пигаля приветствовали Веру, как свою. Ей внимали, ей рукоплескали, её вызывали на бис. На второй же вечер Ризин пригласил художника. Веру усадили на стул, художник, указав, как сложить руки и держать голову, велел ей замереть. Она добросовестно не шевелилась по целому часу, удерживая непринуждённую улыбку. То же повторилось назавтра, и на следующий день. Результатом позирования стала красочная афиша и теперь Вера, приближаясь к «Корнилову», видела собственное увеличенное изображение, освещённое мигающими лампочками. Моральные принципы, подкреплённые жестоким уроком от пьяного князя, удерживали Веру от окончательного падения. Она не переступила черты, которую, поколебавшись, переступали другие. Не раз и не два после выступления посетители зазывали её к себе за столик. Вера могла бы сколотить на этом состояние, если бы хотела. Но на каждое приглашение она отвечала презрительным взглядом. И хозяину, и гостям пришлось с этим смириться. За Верой закрепилась слава недотроги. Все знали, что она не такая, как наряженные цыганками «потребительницы», которые кочуют из заведения в заведение, подметая тротуары подолами пёстрых юбок, и продаются так же легко, как напиваются, а после растрачивают заработанное в соседнем кабаке. Контраст развязности и холодности, однако, ещё больше подогревал интерес к Аграфене Заволжской. Париж бурлил, словно новый Вавилон, наводнённый представителями всех наций; людские волны, выливаясь из берегов, захлёстывали Пигаль. Поток посетителей «Корнилова» заметно возрос, зал с двуглавым орлом, ежевечерне забитый до предела, не вмещал всех. Ризин, чрезвычайно довольный, велел поставить столики снаружи, прямо на тротуаре. Другие заведения тоже не пустовали, но хозяину «Корнилова» следовало благодарить прежде всего новую певицу и предприимчивого штабс-капитана. Вера расширила репертуар, простиравшийся от куплетов и «Шарабан-американки» до романсов. Публика с восторгом принимала всё. Овечкин, угрожая выбрать другое заведение, конечно, лишь припугнул Ризина. Претенденты на престол облюбовали «Корнилова», устраивая кутежи каждый со своей разношёрстной свитой, а после об их похождениях трубили первые полосы газет. Начиналось всё одинаково: в условленный час у входа собиралась толпа, подъезжал автомобиль, швейцар, подлетев, распахивал дверцу перед августейшей особой. На тротуар ступал Великий князь — либо лохматый, либо лысый, — и, воздев руки, приветствовал подданных. — Господа, Император! Император Всероссийский! — ликовала паства, ослеплённая фотовспышками. Возбуждённая толпа вваливалась в ресторан. За шумным вечером следовала передышка, а после всё повторялось вновь. В целом разница состояла лишь в том, кто из претендентов на сей раз почтит «Корнилов» своим присутствием. Лохматый любил слушать куплеты, вальяжно жмурясь, словно этот жест придавал ему больше достоинства. Лысый предпочитал цыганские романсы и хлопал Вере, плотоядно вытягивая губы трубочкой. — Аграфена, ма фам! Ах, какая курочка! Вера была достаточно наблюдательна, чтобы заметить, как ловко Овечкин распределяет людей в окружении претендентов, приваживает репортёров и разыгрывает ночные похождения, словно по нотам. Она также догадывалась, что пожилой худощавый господин, изредка посещающий «Корнилов» в дни «затиший», как-то связан с борьбой за престол и, вероятно, спонсирует её. Таинственный господин сразу поднимался наверх и только однажды остался в зале. Он мало ел и мало пил, его цепкие глаза не упускали из виду ничего. Вера видела, как почтительно относятся к нему поручик Перов и остальные, как лебезит перед ним атаман Бурнаш. Она была достаточно благоразумна, чтобы молчать о своих наблюдениях и не пускаться в расспросы. Овечкин больше не оказывал Вере явных знаков внимания, но продолжал присматривать за ней. Она не торопила события, да и слишком поглощена была заботами, чтобы задумываться о природе чувств штабс-капитана. Тем временем некоторые изменения произошли на первом уровне Эйфелевой башни. У трюкача-самоубийцы, прежде выступавшего в одиночку, появился ассистент. Вера без труда узнала бы в нём смуглого шофёра «Рено». Он исполнял и роль зазывалы, и сборщика оплаты, не брезгуя попутно вытаскивать бумажники у зазевавшихся зрителей. Степану Нарышкину осталась собственно трюковая часть и он мог больше не напрягать голосовые связки. Сбросив полосатый халат на руки ассистента, он оставался в трико, играл мускулами на публику, рывком взбрасывал на парапет поджарое тело и балансировал на страшной высоте, краснея от натуги. Смуглый ассистент не требовал своей доли заработка, о чём заявил при знакомстве, и опытный Нарышкин, сразу же почуявший в новом знакомом такого же отпетого авантюриста, предложил выложить без обиняков, кому и зачем он понадобился. Вскоре он уже выпивал в компании Кудасова, Овечкина и Бурнаша, проникшись, по слухам, идеями сменовеховцев. Лето было в разгаре, в воздухе чувствовалось приближение грозы. В помещениях «Корнилова» стояла духота, под потолком плавал табачный дым. Гарсоны, тяжело дыша, то и дело сновали из зала на кухню. В гуле людских голосов отчётливо различались визгливый смех американки, пронзительный крик попугая и басок лохматого претендента. Вера только что отработала номер и вернулась в грим-уборную. Жара вызывала в ней раздражение, костюм неприятно прилипал к телу. От попугайского ора разболелась голова. — Сейчас бы хорошо искупаться, — Вера зевнула, обмахиваясь носовым платком. — Ризин, наверное, опять не отпустит раньше семи. Её скучающий взгляд упал на лежащую на столике вчерашнюю газету. С титульного листа глядели знакомые физиономии, осенённые короной. — Кто из них наш будущий император? — прочла Вера. Статья уверяла, что не позднее августа на голову нового вождя эмиграции будет возложена подлинная корона дома Романовых. — Немыслимо! — Вера отложила газету. — Неужели кто-то всерьёз верит в этот бред? Странный шум на улице привлёк её внимание. Лениво поднявшись, Вера выглянула в окно и тотчас сонное оцепенение слетело с неё. Толпа радостно приветствовала припарковавшийся у входа «Рено». — Господа, Император Всероссийский! — восторженно охала почтенная дама с высокой причёской. — Наверное, какая-нибудь бывшая статс-дама, — решила Вера. — Что бы это значило? До сих пор претенденты не пересекались в «Корнилове». Очевидно, Овечкин хотел добавить остроты в набивший оскомину спектакль. — Император! Император! — не умолкала толпа. Швейцар распахнул дверцу, из автомобиля выбрался претендент. Сверху хорошо просматривалась его обширная лысина. Следом за самозванным императором появились Овечкин, Кудасов и Бурнаш. Заинтригованная Вера, поняв, что сейчас начнётся самое интересное, поспешила вернуться в зал. Выглянув из-за портьеры, она увидела, как под ликующие возгласы лысый претендент в окружении свиты шествует прямиком к сцене, как меняется в лице его соперник. Попугай, захлопав крыльями, испустил пронзительный крик. Овечкин и Перов обменялись таинственными знаками. Подвыпивший претендент поднялся, бросив на столик скомканную салфетку. Сразу же вслед за ним встали его собутыльники, среди них Вера заметила старого знакомого с повязкой на глазу. Враждующие стороны замерли, напряжённо взирая друг на друга. Присутствующие умолкли, ожидая чего-то захватывающего. — Айн момент, господа, — залебезил рыжий фотограф, устанавливая штатив. Грохнула вспышка, запахло жжёным магнием. — Вот и всё, благодарю вас, — раскланивался фотограф, пятясь задом. У патлатого претендента не выдержали нервы. — Как вы посмели сюда явиться, вы, самозванец? — пророкотал он, обличающе ткнув перстом в сторону оппонента. — Это я должен спросить, — визгливо ответил тот со сцены, ударив кулаком по тощей груди, — по какому праву вы, аферист, обманываете мой народ? — Не позорьте фамилию, кузен! — побагровел патлатый. — Фигляр! — с презрением выплюнул кузен. Скандал набирал обороты. Овечкин с компанией подались вперёд, заслонив его величество своими телами. Тут же вражеская свита, толкаясь, выбралась им навстречу, образовав вторую живую стену. Бурнаш с наслаждением потирал кулаки — душа атамана давно томилась от бездействия. Кудасов поморщился. Противников разделяло расстояние удара. Вера затаила дыхание. Овечкин мотнул головой, претендент издал воинственный клич — в тот же миг кто-то выстрелил в потолок, испуганно вскрикнула почтенная дама, публика отшатнулась, а враги кинулись вперёд. Зал «Корнилова» мгновенно объял хаос, где ничего толком нельзя было разобрать. Метались посетители, кавалеры спешили увести дам, хохотала неунывающая миссис Пэгги, звякала разбитая посуда, покатилась откупоренная бутылка, заливая пол содержимым, взметались кулаки, с хрустом ударяясь о чьи-то челюсти и лбы. Лысый претендент от греха подальше взобрался на лестницу и оттуда потрясал руками, угрожая вероломному кузену. Голос его тонул в общем шуме. Поднабравшийся претендент не остался в долгу и запустил в обидчика надкушенным яблоком, угодив прямо по лысине. Это показалось так смешно, что Вера, не удержавшись, звонко расхохоталась. Она сразу оценила, чего недостаёт в действе и, выйдя из укрытия, запела, как ни в чём не бывало: — Увозил меня полковник за кордон… Драка меж тем, вырвавшись со сцены, охватила весь «Корнилов», в сплошном месиве нельзя было понять, кто кого бьёт. Разгорячённые зрители, не желая оставаться в стороне, лупили дерущихся по чему попало. Поручик Перов, перемолвившись с американкой парой слов, вмешался в общую свалку, подносом раздавая удары направо и налево. Под ногами прощально хрустели раздавленные осколки. Ризин, жалко взмахивая руками, как журавль, бродил по залу, переступая через перевёрнутые стулья. — Боже мой! — выкликал он. — Довольно, господа! Вы же перебьёте друг друга! Овечкин, возбуждённо сверкая глазами, перехватил взъерошенного Кудасова и прокричал ему: — Он прав, полковник, довольно! Уводите их плешивое величество, а мы с атаманом займёмся вторым. Кудасов, держась за ухо, вывалился из свалки, отыскал затаившегося на лестнице претендента и поволок на улицу. — А я говорил, я предупреждал, — тарахтел претендент, охотно следуя за полковником. — Когда нет единовластия, происходит смута! На его темени наливался лиловым свежий синяк. Кудасов, жаждущий убраться до прибытия полиции, соглашался без излишнего пиетета. Следом под руки вывели второго претендента, тот шёл, пошатываясь, и безропотно сел в автомобиль. Бурнаш, с сожалением оглянувшись на поле боя, забрался следом. Автомобили разъехались, унося их высочеств в разные стороны. Овечкин, тяжело дыша, потёр руки. — Какой скандал, — осклабился он, отчего лицо приняло зловещее выражение. — Завтра во всех газетах… Кто-то осторожно дотронулся до его плеча. Обернувшись, Овечкин увидел Веру. — Идёмте, если вы не хотите провести остаток ночи в участке, — взволнованно сказала она. — История повторяется, — ответил штабс-капитан. — Впрочем, вы правы, Вера Николаевна, пора уходить. Стоя на противоположном тротуаре, они видели, как кто-то высадил стулом стекло. Во все стороны брызнули осколки, зеваки отшатнулись. Раздался переливистый свист. Вера и Овечкин поспешили прочь. Оглянувшись, Вера заметила, как Ризин, отчаянно жестикулируя, объяснялся с запоздало прибывшими полицейскими. В светлеющем небе раскатился первый удар грома.