Падший

Вечерело. Солнце клонилось к закату, готовясь бросить на город свой последний отблеск, после чего вверить его тьме ночи. Впрочем, существовала ли, в сущности, разница? Небо здесь всегда было цвета грязного, талого снега — вечно серое, вечно хмурое, вечно затянутое густым смогом. Казалось, его подпитывает дым, клубами валивший из исполинских заводских труб, коими городишка был утыкан, точно драная игольница. Жалкий и обшарпанный, он казался въедливым, жирным пятном среди млечно-белых, сверкающих рассыпчатым серебром просторов Снежной. Вонял тухлой рыбой и человеческими отбросами, пенился и бурлил нечистотами, порастал день ото дня копотью и ржавчиной. Сквозь черноту заводского смрада не могло пробиться ничто: ни лучика света, ни лучика надежды. Грязный, мрачный, бесконечно одинокий в переполнявших его угрюмости и отчаянии — город определённо отражал всю суть своих обитателей. — Прошу вас, добрый господин… Купите спичек. Торопящийся куда-то по своим делам, статный мужчина остановился как вкопанный. Хотел было резко повернуть, в надежде побыстрее сойти с главной улицы, забитой людьми настолько, что становилось трудно дышать, но чуть было не налетел на какого-то мальчишку. Едва мужчине стоило опустить на него ошалелые глаза, как недоумение сменилось омерзением, глубокой брезгливостью. — Всего один коробок… Молю вас… Голос мальчишки уставший, полумёртвый, полный ощутимого надрыва, безвозвратно растворился среди рокота толпы, слова резко сменились надсадным кашлем. Глаза юноши распахнулись в испуге, колени предательски подкосились, пальцы сами собой легли на горло, будто бы это должно было хоть как-то облегчить его муки. Корзина со спичками пала наземь, коробки́ посыпались из неё прочь, смешавшись с жидкой дорожной грязью. — Мелкий крысёныш! Гляди, что наделал! — статный господин мгновенно переменился в лице, злобно оскалился, укоризненно тыкая пальцем на собственные ноги. Юноша едва ли сумел бы заметить, но в тот миг, когда корзинка оказалась на земле, успела разбрызгать грязь прямо на его дорого выглядящие, блестящие ботинки. В глазах мальчишки мгновенно отразились смутное осознание и ужас. Он было попытался что-то промямлить, но тут же согнулся пополам в очередном приступе кашля, прикрыв губы рукавом старой куртки. — Чтоб тебя… — прошипел мужчина. — Проклятый оборванец! Научить бы тебя уму разуму, да как бы вшей не подцепить… — брезгливо скорчив лицо, он даже не удостоил его последнего взгляда, только фыркнул с неприкрытым презрением, заторопившись куда-то дальше по своим делам. Кажется, отпустило. Судорожно ловя ртом морозный воздух, мальчишка опустил голову, взглянув на перепачканный в грязи и мокроте рукав. Ржаво-красная, с кровяными прожилками… Как-то он слышал, точно бы это цвет смерти. Правда, сколько ты не думай об этом, не осознавай, легче определённо не станет. Проще закрыть глаза и вообще не смотреть. Если перестать думать об этом, перестать замечать, на душе станет не так погано… жить станет хоть чуточку проще. Едва он отдышался, схватил с земли старенькую, дряхлую корзинку, чуть было не затоптанную прохожими в уличной суете, и принялся выискивать среди чёрной грязи потерянное добро. Руки предательски дрожали, сердце трепетало, точно запертая в клетке пташка. Только бы коробки́ не промокли окончательно, только бы не провоняли с концами прогорклой вонью улиц, экскрементами и отчаянием! Только бы не нести их обратно домой испачканными и безнадежно испорченными… Но кому они такие нужны? Нужны ли хоть кому-то вообще? Спички никто не брал. Всем они были без надобности. Но это всё, что у него было. И их надобно было продавать, стоять весь день на улице в надежде, выручить за день хотя бы сотню-другую моры. Надо было продавать, ведь стоит ему явиться без единой монетки в кармане, он вновь получит по первое число от отца. И пускай они все теперь в грязи, пускай весь день он провёл на морозе, оголодал и озяб, не чувствует уже собственных пальцев, сегодня должен продать хоть что-нибудь. Хотя бы один единственный коробок… — Ага! Мне это пригодится! — какой-то наглый, противный мальчишка, злорадно гогоча, вдруг выхватил коробок прямо из-под его носа, и пустился наутёк, почти мгновенно скрывшись в толпе. Едва было юноша спохватился, едва было хотел погнаться за ним, как тут же оставил эту затею. Ведь не видел толком, куда тот делся — просто растворился в толпе мельтешащих кругом силуэтов. Стоило кинуться вперёд, дыхание спёрло, лёгкие болезненно сжались, заставляя остановиться как вкопанному. От осознания, что этот коробок мог стать тем самым, проданным, сердце болезненно кольнуло, горькое, вязкое чувство досады сдавило горло. Упокоить чувства, проглотить обиду, продолжать дышать. Мучительный вдох, судорожный выдох. В некоторые дни кажется, что каждый из них может стать последним, один из этих дней — сегодня. Но ничего не заканчивается, жизнь продолжает течь своим чередом. И снова городской воздух, пропитанный запахом копоти и безысходностью. Снова торопливые люди, облачённые в серое, с хмурыми лицами и брезгливыми взглядами. Снова морозец, заставляющий зубы стучать, а сердце — сжиматься. Снова отчий дом, провонявший тухлой рыбой и дешевым алкоголем… Снова спички. Промерзшие до самого основания, грязные, дешевые, никому не нужные. Как и он сам. Мальчишка всё брёл по улице, ёжась от холода, медленно переставляя ноги в прохудившихся туфлях по каменной аллее. Невидимка для чересчур занятых рабочих, пятно на благопристойном облике города для властей, лёгкая мишень для ушлых торговцев и мошенников. Сколько бы ни пытался продать хотя бы один коробок, все прохожие лишь делали вид, что не замечают его, брезгливо воротили носы от одного его вида. Кажется, уже слишком поздно. Надежда выручить за сегодня хотя бы пару монет затерялась в разыгравшейся тёмной метели. Стемнело. Большая часть уличных прохожих разбежались по домам, словно трусливые насекомые, прячась от снегопада. Один за другим окна домов загорались жёлтым, дружелюбным светом, от которого на душе становилось как-то тепло. Особенно ярко горели стеклянные витрины лавок, расположенных вдоль улицы. Такие солнечные, причудливые, увешанные диковинными украшениями под канун Праздника ледяного очага. Так любопытно было узнать, что же там внутри, но оставалось лишь любоваться со стороны, жадно изучая взглядом витрину. Сладости самых диковинных форм, разукрашенные игрушки, иностранные наряды — просто глаз не оторвать! Вот в кондитерскую лавку вошла девочка с мамой, взяв её за руку, побежала к витрине показывать, что именно хочет купить. Красивая, с аккуратными толстыми косами, румяными щеками, точно два наливных яблока, в цветастом сарафане, проглядывающем из-под подола мягкой, пушистой шубы и куклой в охапке, что выглядела так, будто и не кукла вовсе — миниатюрная девчушка, прекрасная иностранная принцесса. Она радовалась новоприобретённому кульку с чудными сладостями, смеялась и улыбалась. Ровно до того момента, пока вдруг не увидела за стеклом его. Взгляд её маленьких, тёмных глазок тут же посерьёзнел, она презрительно вздёрнула носик и отвернулась, принявшись дёргать мать за рукав. Что же с ним не так? Неужели… он и впрямь настолько омерзителен? Собственное отражение в тёмной, пустой витрине по соседству подействовало отрезвляюще. Тощий как спичка, нескладный и болезный, одетый в изодранные лохмотья не по размеру. Спутанные, грязные, тёмные кудри, нездорово заострённые черты лица, бледная, как мел, сухая кожа с контрастным румянцем на щеках, впалые, тусклые глаза… И правда неприятное зрелище. Может, такому как он стоит безвозвратно затеряться в метели? Пропасть без вести… Не будет больше отвращения в глазах людей, не будет больше кашля и невыносимой боли в груди, не будет больше спичек… Ужас, гнев, стыд и обида накатили одновременно, на глаза невольно навернулись слёзы. Нельзя ведь так думать! Нельзя! Страшно и больно, но притом отчего-то так заманчиво… В попытках скрыться от застилающего глаза снега, от пренебрежения, которым сквозило от взора той девочки, от гневных очей её матери, готовой, казалось, стоило дать ещё хоть повод, накинуться на него с бранью, юноша свернул за угол дома. Оказавшись в тёмном переулке, сел наземь, окружённый высокими кучами хлама, поджал под себя ноги, обхватив руками колени. На миг стало лучше: по крайней мере, он сумел спрятаться тут от холодного ревущего ветра. Пальцы совершенно окоченели, конечности перестали слушаться, а лёгкие с каждым вдохом всё сильнее разрывало от боли. Ему нужно было перевести дыхание. Хотя бы одну минутку, пара мгновений на то, чтобы хоть немного согреться… Но это не помогло. Одна минута, две — сколько ни растирай озябшие пальцы, сколько ни кутайся в грязный, истёртый пиджак, ничего не выйдет. Тепло будет лишь медленно иссякать. Вернуться домой?.. От одной мысли об этом ноги подкашивались, а сердце в ужасе трепетало. Он не продал ни одной спички. На миг сознание озарилось ярким воспоминанием — запах спирта, испещрённые шрамами от рыболовных крюков, сжатые кулаки отца, окрашенная в красный вспышка, и резкая боль, сотрясающая всё тело. Шрамы, что едва-едва зажили, ноющие и зудящие под тонкой одеждой при одном только воспоминании об этом. Нет, только не сегодня! Только не снова… Дома не лучше, чем здесь. Ветер завывает в стенах, невзирая на заткнутые щели, холодно так, что изо рта валит пар, крысы скребутся где-то под половицами. На кровати денно и ночно лежит мать, хрипит и кашляет ещё пуще, чем он сам. Отец устало мычит, бывает, орёт что-то невразумительное, пьяный и гневливый. Порой кажется, что лучше без крыши над головой, но одному. А после стыд накатывает на сердце липкой волной, как и гнев на самого себя. Так ведь нельзя! Надо вернуться. Пускай даже будет больно… Он должен. Только бы хоть немного согреться… Оледеневшие пальцы невольно впились в спичечный коробок. Дрожа, достали одну из них и неровно провели по шершавой поверхности. Чирк! Глубокая темнота кругом озарилась маленьким, одиноким огоньком. Но огонёк тот был таким ярким, таким завораживающим, что невозможно отвести взора. Глаза сияли золотом в его свете, невольно наполнились такой небольшой, но искренней, давно забытой радостью. Ветер в ушах вдруг стих, уступая место умиротворяющей тишине, прерываемой лишь еле слышным потрескиванием дерева. Пламя горело, едва покачиваясь из стороны в сторону, гипнотизируя и увлекая за собой. Казалось, оно разгорается всё ярче и ярче. И вот мальчишке уж чудилось, что он у старенького камина в своей родной лачуге. Кругом нет ни мороза, ни метели, свет и тепло заливают старенькую избу. В воздухе витает пряный аромат корицы, мать улыбается, мягко гладит его, ещё совсем маленького, по чёрным кудрям, убаюкивая, вкрадчиво рассказывая какую-то добрую сказку. Такая живая, ещё не поражённая болезнью… Но стоит протянуть руку в попытках коснуться, иллюзия рассеивается, точно её и не было вовсе. Нет более ни жаркого огня очага, ни маминой улыбки — лишь тёмный огарок от спички, жалкое напоминание о мимолётном моменте радости. Отчего-то юноше даже стало её жаль. Столь краток был миг её существования, хотя и, безусловно, прекрасен. Он бы тоже хотел зажечься, подобно спичке, воссиять игривым пламенем, сгореть дотла, оставив после себя лишь тусклый уголёк. Рассеять по ветру, точно сажу, всю боль и печали, быть может, подарить пред своей кончиной кому-то миг радости и тепла. Только вот вместо того он продолжает неумолимо тлеть. Ни яркого света, ни ощутимого жара, лишь горький, тошнотворный запах гари. И, кажется порой, тлению этому нет никакого конца. Следуя неведомому импульсу, зародившемуся где-то на задворках сознания, рука сама собой потянулась за второй спичкой. Вновь заиграл перед глазами юркий огонёк, ласково коснулся его сердца, маня за собой всё дальше и дальше. Чем сильнее он всматривался, тем глубже погружался в образы, едва улавливаемые в томных изгибах пламенных язычков. Полный изысканных яств стол, так соблазнительно дразнящий пустующий желудок, улыбки родных, согревающие сердце, город в котором наконец-то выглянуло красное солнце, прогнав весь поганый смог, серебря снег и согревая своими тёплыми лучами лицо. Но стоило огоньку погаснуть, всё это вновь исчезло, оставляя в душе пустоту. Делая тьму, его окружавшую ещё чернее, холоднее и беспощаднее. Ещё одна спичка. Ещё и ещё. Кошки скребли на душе с каждым мигом увядания горячего пламени. Каждое мимолётное прикосновение счастья заставляло взмыть на небеса, а после — с беспощадной силой разбиться об землю. Как маленькая пташка, всем своим сердцем стремящаяся ввысь, но чьи крылья сломлены, так же как сломлены и надежды. Холод всё подбирался, заставляя нутро дрожать, а грудную клетку болезненно сжиматься. Ему лишь нужно немного тепла. Ещё совсем чуть-чуть… Достав все спички из коробка, мальчик зажёг их все разом. Грязный переулок озарился тёплом множества огоньков, проливая свет на скопившуюся кругом мерзость. Но именно в этой грязи, скоплении ненужных, забытых всеми вещей, юноше явилось нечто иное. Ангел. Огонь очертил силуэт высокого стройного мужчины, величественно возвышавшегося над ним. Дыхание спёрло, сердце на миг пропустило удар. Но не было в тот миг в его душе ни капли страха, лишь восхищение, непередаваемое благоговение. Красивое лицо, обрамляемое нежными кудрями, проглядывало из-под причудливой маски, широкие плечи укрывала пушистая, меховая накидка, уголки губ слегка приподнялись в лёгкой, загадочной полуулыбке. Воистину, прямо здесь и сейчас, освещенный множеством страстных, пляшущих огоньков, не было в этом мире создания более притягательного и прекрасного. Реальность ли то была? Или же очередное диковинное видение коснулось разума?.. Мальчишка не знал. Совершенно уже не мог отличить, ибо пелена сознания утекала и улетучивалась с каждой утерянной, немногочисленной крупицей тепла. Да и была ли, в самом деле, хоть какая-то разница? Важно лишь то, что он был сейчас здесь, с ним. Взирал на него со спокойствием и любопытством, лучился заботой и едва ощутимым теплом. — Потерялся?.. — его тихий, бархатистый голос коснулся слуха, задевая самые сокровенные струны души. Юноша перестал чувствовать всякую грань бытия, не смог промолвить ни слова, лишь продолжал взирать, невольно любуясь и внимая. Как вдруг произошло ужасное. Грудь сдавило с чудовищной силой, заставляя содрогнуться, согнуться пополам в мучительном приступе кашля. Множество спичек выпало из охладевших пальцев, рухнув на занесённую снегом землю. Огонь мгновенно потух, погружая переулок и разум во тьму. Вместо со всем остальным растворился и прекрасный ангел. Остался лишь он один. Наедине со своим страхом и белым хладом, наедине со своим проклятым недугом. Наедине с медленно подкрадывающейся смертью.

***

Говорят, надежда уходит самой последней, оставляя тело едва ли не перед самой кончиной. Только вот он, сам даже того не осознавая, давно уже перестал ощущать её при себе. Значит ли это, что он давно уже не более чем ходячий мертвец, коему не место в этом мире? Трудно сказать. Но, определённо, он должен был умереть в ту ночь, канун Праздника ледяного очага. В тот день, когда не было продано ни одной спички. Когда всякое тепло оставило его тело, а болезнь наконец-то одержала победу. Матушка сказывала, что после смерти люди попадают в лучшее место. Где нет тревог и забот, где нет недугов и страданий, где легко на душе и вечно светит солнце. Тогда почему… Отчего он до сих пор её ощущает? Эту ужасную боль, что сдавливает его грудь, разрывает на части его лёгкие… Всё было как в тумане. Нега сновидений никак не желала оставлять, не давала прийти в себя хоть на миг. Сон был беспокойным и жутким, но глубоким, засасывал в себя, словно глубокая трясина, перекрывал дыхание, никак не давая выбраться на поверхность. Воспоминания хаотично перемешивались, местами и вовсе стирались без следа, точно и не было их вовсе. Яркое освещение холодных ламп то и дело мельтешило в глазах. Тёмные, неразборчивые силуэты то возникали прямо перед его лицом, устрашая и тревожа, то пропадали, сменялись невнятными помехами, провалами то во свет, то во тьму. Сколько бы раз он ни просыпался, его всё продолжал преследовать холод. Жуткий, практически могильный, и всё же он не был похож на мороз, беспощадно вгрызавшийся в его нежную кожу на улице. Оттого казался терпимым, практически убаюкивающим. Тяжелее всего было дышать. С каждым мимолётным пробуждением сделать вдох отчего-то казалось всё более непосильной задачей. Будто он и забыл вовсе, каково это. Голова кружилась с жуткой силой, так, что хотелось кричать, тошнота подступала к горлу, заставляя глотку болезненно сжиматься. Иглы испещряли тело, заставляя страшиться любого лишнего движения. Казалось, стоит дернуться, и каждая из них войдёт глубже, заставляя взвыть о боли. Чьи-то бессвязные голоса наполняли голову, обеспокоенные и серьёзные. Ровные, бесстрастные указания контрастировали с энергичными, взволнованными шепотками. Иногда сквозь пелену сознания проникали чьи-то крики. Полные ужаса и отчаяния, бессмысленной, искренней мольбы. Тонкие, совсем ещё детские голоса… От одной только мысли об этом, одного только смутного осознания, отчего-то хотелось плакать, содрогаясь, тихо скулить от страха и горечи. Всё внутри сжималось, заставляя задыхаться и кашлять. Боль отныне была иной, ноющей и тупой, более поверхностной и явной. Болела грудь, болели лёгкие, болели рёбра — резало и жгло при малейшей попытке вдохнуть. Терпкая, солёная кровь наполняла рот, из глаз ручьями текли слезы, перед глазами всё плыло и мигало. Хотелось уже, чтобы всё это закончилось, чтобы его мучениям пришёл конец. Хотелось умереть. Но всё это исчезало, растворялось в мгновение ока, стоило только услышать чей-то до боли знакомый голос. — Тише… Всё будет в порядке. Ты обязательно поправишься. Я обещаю. Приятный, бархатный голос шелком скользил по его изувеченному разуму, притуплял боль и унимал страх. Даже в свете тусклых, холодных ламп взиравшие на него глаза светились рубинами, согревали, притягивали к себе сквозь пелену тяжких грёз. Тёплые, изящные пальцы ложились на его голову, ласково теребя непослушные, угольные кудри, успокаивая, лелея, даря свет и тепло. И ту самую эфемерную надежду, на которую у него самого уже не было никаких сил. Но раз для него существует надежда… значит ли это, что ему ещё рано умирать?

***

Дело близилось к закату. Алое солнце едва проглядывало из-под тяжёлых, сизых туч, лёгкая дымка серого тумана стелилась по земле. Мрачный, дорогой экипаж, запряжённый тройкой вороных, как сама ночь, лошадей, въехал на переполненную городскую улицу. Столпотворение просителей вынудило кучера несколько сбавить темп, этим тут же норовили воспользоваться особо ушлые прохожие, окружив экипаж практически вплотную. — Господин Панталоне! — Прошу, господин, сжальтесь! — Подайте хоть немного! Нам нечего есть! Неизвестно, откуда каждый раз исходила молва, но слухи расползались по земле гадкими ядовитыми змеями. Где бы он ни оказался, практически всегда, точно рой назойливых мух, его подстерегала толпа просителей. Всем ли им действительно нужны были деньги? Может так, может и нет. Только вот тратить на этот наглый сброд ни единой монеты Предвестник Фатуи не намеревался. Безразличный взор золотых глаз скрылся за лёгкой вуалью штор экипажа, оставив бесцеремонных попрошаек ни с чем. Определённо, было ошибкой проезжать через его родной город. Жизнь не стоит на месте, всё в этом мире так или иначе стремится к неизбежным переменам. Только не здесь. Такой же грязный и убогий, безрадостный и гнилой. Всё те же прохожие, облаченные в серое, без единой улыбки на лице, всё тот же смрад гари и разложения. Ничто здесь за все эти минувшие лета не изменилось. Кроме него самого. Теперь его глаза горят пренебрежением в ответ на мольбу отчаявшихся горожан. Вокруг его тонкого, изящного пальца вращается вся экономика Снежной, а важные толстосумы готовы ползать перед ним на коленях, выпрашивая жалкие копейки. Он кутается в изысканную чёрную шубу, пока скупые торговцы, над ним потешавшиеся и издевавшиеся, прозябают на морозе в истёртых обносках. Справедливость воссияла жаркой звездой над нитью его судьбы. И от одной только мысли об этом тёмное злорадство, томящееся в глубине души, растягивало губы в недоброй ухмылке. И всё же Панталоне не считал себя злым человеком. От него получали деньги те, кто действительно этого заслуживал. Новый человек — новый потенциальный источник дохода. Один лишь взгляд, и он мог понять, чем обернётся его вклад. Что потенциальный проситель сделает с деньгами? Самым бездарным образом растратит? Вложит в заведомо убыточное предприятие? Или же сделает всё, чтобы оправдать доверие самого Предвестника, всё, что в его силах, чтобы воздать ему сполна за его щедрость? Панталоне мог понять это буквально за считанные секунды. Те, кто оправдывали вложения, заслуживали признания. Иные же — не были достойны даже грязи с его сапога. И всё же был один прецедент, что перерубал на корню всю его систему ценностей. Случайность, всего лишь удачный эксперимент, обернувшаяся одновременно и неземным счастьем, и злым роком. Тот самый миг, когда один мужчина сделал вклад в него самого… И, право дело, тот день Панталоне никогда не забудет.

***

Говорят, страх — есть ничто иное, как порождение непонимания. И Дотторе боялись. Не показывая виду, отчаянно пряча ужас за масками презрения и безразличия. Боязливо отводили взор от его величавого профиля, пряча глаза в пол. Замолкали, переходя на беспокойный шепот, стоило ему оказаться неподалёку. О Втором Предвестнике ходило столько слухов — один другого невероятнее и кошмарнее. И сильнее всего тревожило, что нельзя было однозначно сказать, что из этого правда. Гений или безумец? Чудо-доктор или палач? Никто не мог ответить наверняка. Известно было лишь то, что он брался за самые тяжёлые случаи, спасая жизни, делая порой невозможное. Что он почти не держал ассистентов и не брал учеников, потому что все они поголовно теряли рассудок. Что за каждым пунктом в списке его достижений стояло множество провалов, окроплённых кровью, пропитанных человеческой агонией и ужасом. Везде, где он появлялся, загадочный и прекрасный, скрытный и юркий, словно тень, воздух наполнялся холодом и смертью. В подсознании невольно всплывали слухи о тех несчастных, что в один миг просто пропадали без следа. Просто ли они исчезли… или же оказывались на его операционном столе? Жалкие безнадёги, отбросы общества и юные беспризорники, коих не успела взять себе под крыло Арлекино. Смертельно больные, которые, вместо того, чтобы провести свои последние дни в покое, подвергались его опытам, умирали бесславно в муках и полубреду. И стоило проникнуться этими сплетнями хоть на миг, стоило украдкой кинуть последний осторожный взгляд на Второго Предвестника, как все сомнения одномоментно рассеивались. Он и правда чудовище. Так считали все, кто знал его, кому доводилось слышать о нём. Его старые учителя из Академии, коллеги-Предвестники, агенты Фатуи, бывшие ассистенты, сумевшие сохранить мельчайшие крупицы прежнего своего «я». Казалось, так считали все семь королевств, весь мир. Считали так сами боги. Точно бы это было негласным правилом… И всё же для каждого правила непременно должно найтись исключение. — Знаешь, мой дорогой Панталоне… я не перестаю удивляться. До чего же всё-таки занятная вещь мораль… В тот вечер за окном было особенно холодно и темно. Ни силуэтов деревьев, что росли в саду, ни тёплого огонька уличных фонарей — только всепожирающая чернота, ревущий ветер и крупные хлопья снега, израненными мотыльками бившиеся в окно. Будто бы весь мир вокруг них испарился, остались лишь они вдвоём в тускло освещаемой спальне особняка. Панталоне периодически приглашал Дотторе в свою резиденцию, по праву считавшейся едва ли не самым роскошным имением во всей Снежной. Не на все приглашения Доктор отвечал и удостаивал его своим визитом крайне редко. Но если это всё же и происходило, то, без сомнений, его ожидало особое гостеприимство. Весьма и весьма странное, даже в какой-то степени извращённое, но всё же по-своему тёплое. Почти все свечи в поместье тушились. Слуги торопливо исполняли свои обязанности, после чего разбегались и прятались кто куда, сидели тихо как мыши, страшась произнести и звука. Дом погружался во тьму и оглушающую тишину. А после на пороге появлялся и сам Доктор. Таинственный, но такой долгожданный гость. — Человечество само окружило себя непроницаемыми каменными стенами. Внушило себе, что пересекать обозначенную черту — высший грех, ибо за ними ждёт лишь страдание и смерть. Раз за разом они бормочут это, словно мантру, покрываются холодной испариной лишь от одной мысли, каково это — оказаться снаружи. Стоит только возжелать перемен, стоит попытаться разрушить стену, как будешь растерзан толпой до полусмерти напуганных глупцов. На всю жизнь станешь всеми ненавидим и гоним… Только вот, сколько бы они ни тешили себя надеждами, сколько бы ни убеждали, что всё в порядке, проблемы, порождённые в этих стенах, всё продолжают скапливаться, сточными водами заливая пол, а воздух безвозвратно иссякает. И ежели не найдётся того, кто всё-таки рискнул бы проломить стену, выйти за рамки дозволенного… Как думаешь, что их ожидает? Кроваво-красное вино кружилось ленивым вихрем в пузатом бокале в такт его плавным движениям кистью. Дотторе вглядывался в его глубины без особого интереса, но всё же в раздумьях, несколько развязно отклонившись на спинку дивана. Напиток едва заметно поблёскивал в свете одной единственной горящей свечи. Мужчина пил уже не первый бокал, и всё же ни единого признака опьянения не промелькнуло в прищуренных алых глазах. Невероятная его способность пить, но не пьянеть всегда восхищала Дельца, ибо лишь подчёркивала в его коллеге тёмную отчуждённость от всего человеческого. Только вот ради чего в таком случае он вообще пил? Как и он сам, наслаждался вкусом, стараясь распробовать дивный букет? От безделья? Или за компанию? Девятый Предвестник мог бы спросить, но, сказать по правде, не слишком хотел. Дотторе и без того был одной большой загадкой. И ему было достаточно и того, что он просто сейчас рядом, проводит время в его компании, вне зависимости от причин. Он чувствовал, как небрежно растрепались кудри, что как ни заправляй их за ухо, продолжали выбиваться из угольно-чёрной копны волос, как приливает румянец под действием вина к бледным щекам. Сколь неухоженно и развязно он, должно быть, сейчас смотрится со стороны! Не то что его гость, остававшийся таким же идеальным и аккуратным, совершенно непоколебимым. Всё, что сделал Дотторе с тех пор, как переступил через порог — снял с себя шубу и плащ, оставшись в одной только белоснежной рубахе. Та же участь постигла и его изящную маску. Панталоне был единственным, кто удостоился чести увидеть его лицо целиком. Не его многочисленных клонов, а именно его самого. Левый глаз рассекал уродливый шрам, при взгляде на который сердце каждый раз невольно пропускало удар. Один только он знал, о его наличии, о том, что Дотторе пришлось буквально пересадить себя глаз, ибо зрение было потеряно безвозвратно. И хотя его алые очи ныне были прекрасны, а проницательный взгляд дразняще будоражил всё естество, старые шрамы служили невольным напоминанием обо всём, что ему случилось пережить. И всё-таки этот шрам его ни капли не портил… Панталоне игриво улыбнулся собственным мыслям, расслабленно запрокинув голову, и всё же решил поддержать монолог своего товарища: — Смерть, очевидно. — Разумеется, — Дотторе улыбнулся, легонько обнажив заострённые зубы. — Только вот знаешь… смерть бывает весьма извращённой. Быстрая, лёгкая погибель причиняет несоизмеримо меньше страданий. Тут же… гипоксия, что неустанно прогрессирует, длится десятками, сотнями лет. Медленная, мучительная погибель. Хуже пытки и не придумать… Пытка. Так ощущается всё его детство. Вся его жизнь до встречи с Дотторе. Маленький мальчик, совсем ещё ребёнок, которого медленно поглощает смертельная болезнь. Который заживо разлагается, кричит от ужаса и горько плачет в ожидании собственной кончины. Трагичное зрелище, задевающее за живое, ранящее в самое сердце. Только вот всем плевать. Плевать отцу, плевать уличным торговцам, плевать прохожим. Где-то в потаённых, тёмных глубинах души плевать даже ему самому. Не было плевать лишь одному единственному человеку на всём белом свете. Тому, кого все именуют чудовищем. Только благодаря ему он сейчас потягивает вино, с наслаждением вдыхая его аромат и глядя с неприкрытым благоговением на своего спасителя. Лишь благодаря ему он смог подняться так высоко, выбраться из грязи, в коей был рождён. Лишь благодаря ему, Дотторе, он живёт. И пускай весь мир ополчится против него, он всегда будет на его стороне. Сколько бы смерти и несчастий, сколько крови не было бы на его руках, всегда будет верить в него. Во тьме длинной, снежной ночи всегда одарит поцелуем, жадно вдыхая аромат его волос. Потому что знает, что цель оправдывает средства. Потому что знает, что стена должна быть сломана. Не ради каких-то моральных устоев, но ради всеобщего блага. Даже если люди никогда не смогут в полной мере осознать, в полной мере принять… Покуда есть надежда для таких забытых, не нужных никому мальчиков, как он сам, игра стоит свеч. И пока благородные, честные самаритяне кривят лицо, стыдливо прячут взгляд, проходя мимо презренных, обездоленных оборванцев, человек, единогласно именуемый «монстром», каковыми бы ни были его мотивы, вытаскивает их с того света. Его дорогой сердцу падший ангел. Тот, что подарил ему жизнь.