eyes don't lie

чон только что вернулся от своего хозяина — единственного соседа, который будет докучать чонгука. Место поистине прекрасное! Во всей Англии едва ли мужчина сыскал бы уголок, так идеально удаленный от светской суеты. Совершенный рай для мизантропа! А мистер пак и чонгук — оба прямо созданы для того, чтобы делить между собой уединение. Превосходный человек! Он и не представляет себе, какую теплоту почувствовал в сердце чон, увидев, что его черные глаза так недоверчиво ушли под брови, когда чонгук подъехал на коне, и что он с настороженной решимостью еще глубже засунул пальцы за жилет, когда он назвал свое имя. — Мистер пак? — спросил чонгук. В ответ он молча кивнул. — Мистер ким, ваш новый жилец, сэр. Почел за честь тотчас же по приезде выразить вам свою надежду, что я не причинил вам беспокойства, так настойчиво добиваясь позволения поселиться на Мысе Скворцов: я слышал вчера, что у вас были некоторые колебания… Его передернуло. — Скворцы — моя собственность, сэр, — осадил он чонгука. — Никому не позволю причинять мне беспокойство, когда в моей власти помешать тому. Входите! «Входите» было произнесено сквозь стиснутые зубы и прозвучало как «ступайте к черту»; да и створка ворот за его плечом не распахнулась в согласии с его словами. Думаю, это и склонило чонгука принять приглашение: он загорелся интересом к человеку, показавшемуся ему еще большим нелюдимом, чем его. Когда он увидел, что конь чонгука честно идет грудью на барьер, он протянул наконец руку, чтобы скинуть цепь с ворот, и затем угрюмо зашагал передо альфой по мощеной дороге, выкликнув, когда они вступили во двор: — сону, прими коня у мистера чона. Да принеси вина. «Вот, значит, и вся прислуга, — подумалось альфе, когда он услышал это двойное приказание. — Не мудрено, что между плитами пробивается трава, а кусты живой изгороди подстригает только скот». сону оказался пожилым — нет, старым человеком, пожалуй, очень старым, хоть крепким и жилистым. «Помоги нам, господь!» — проговорил он вполголоса со сварливым недовольством, пособляя чонгуку спешиться; и хмурый взгляд, который он при этом кинул на него, позволил милосердно предположить, что божественная помощь нужна ему, чтобы переварить обед, и что его благочестивый призыв никак не относится к нежданному вторжению чонгука Грозовой Перевал — так именуется жилище мистера пака. Эпитет «грозовой» указывает на те атмосферные явления, от ярости которых дом, стоящий на юру, нисколько не защищен в непогоду. Впрочем, здесь, на высоте, должно быть, и во всякое время изрядно прохватывает ветром. О силе норда, овевающего взгорье, можно судить по низкому наклону малорослых елей подле дома и по череде чахлого терновника, который тянется ветвями все в одну сторону, словно выпрашивая милостыню у солнца. К счастью, архитектор был предусмотрителен и строил прочно: узкие окна ушли глубоко в стену, а углы защищены большими каменными выступами. Прежде чем переступить порог, альфа остановился полюбоваться гротескными барельефами, которые ваятель разбросал, не скупясь, по фасаду, насажав их особенно щедро над главной дверью, где в хаотическом сплетении облезлых гриффонов и бесстыдных мальчуганов, чон разобрал дату «1500» и имя «ким намджун». Ему хотелось высказать кое-какие замечания и потребовать у сердитого владельца некоторых исторических разъяснений, но он остановился в дверях с таким видом, будто настаивал, чтоб чонгук скорей вошел или же вовсе удалился, а чон отнюдь не желал бы вывести его из терпения раньше, чем увидев, каков дом внутри. Одна ступенька ввела их прямо — без прихожей, без коридора — в общую комнату: ее здесь и зовут домом. Дом обычно служит одновременно кухней и столовой; но на Грозовом Перевале кухне, видно, пришлось отступить в другое помещение — по крайней мере, альфа различал гул голосов и лязг кухонной утвари где-то за стеной; чон не обнаружил в большом очаге никаких признаков, что здесь жарят, варят или пекут; ни блеска медных кастрюль и жестяных цедилок по стенам. Впрочем, в одном углу сиял жарким светом набор огромных оловянных блюд, которые, вперемежку с серебряными кувшинами и кубками, взобрались ряд за рядом по широким дубовым полкам под самую крышу. Никакого настила под крышей не было: вся ее анатомия была доступна любопытному глазу, кроме тех мест, где ее скрывало какое-то деревянное сооружение, заваленное овсяными лепешками и увешанное окороками — говяжьими, бараньими и свиными. Над камином примостилось несколько неисправных старых ружей разных образцов да пара седельных пистолетов; и в виде украшений по выступу его были расставлены три жестяные банки пестрой раскраски. Пол был выложен гладким белым камнем; грубо сколоченные кресла с высокими спинками покрашены были в зеленое; да еще два или три черных, потяжелее, прятались в тени. В углублении под полками лежала большая темно-рыжая легавая сука со сворой визгливых щенят; по другим закутам притаились другие собаки. И комната и обстановка не показались бы необычными, принадлежи они простому фермеру-северянину с упрямым лицом и дюжими лодыжками, силу которых выгодно подчеркивают его короткие штаны и гетры. Здесь в любом доме на пять-шесть миль вокруг вы, если зайдете как раз после обеда, увидите такого хозяина в кресле за круглым столом, перед пенящейся кружкой эля. Но мистер пак являет странный контраст своему жилью и обиходу. По внешности он — смуглолицый цыган, по одежде и манере — джентльмен, конечно в той мере, в какой может назваться джентльменом иной деревенский сквайр: он, пожалуй, небрежен в одежде, но не кажется неряшливым, потому что отлично сложен и держится прямо. И он угрюм. Иные, возможно, заподозрят в нем некоторую долю чванства, не вяжущегося с хорошим воспитанием, чонгуку подсказывает, что здесь скрывается нечто совсем другое: он знает чутьем, что сдержанность мистера пака проистекает из его несклонности обнажать свои чувства или выказывать встречное тяготение. Он и любить и ненавидеть будет скрытно и почтет за дерзость, если его самого полюбят или возненавидят. Но нет, чон хватил через край: чонгук слишком щедро его наделяет своими собственными свойствами. Быть может, совсем иные причины побуждают его хозяина прятать руку за спину, когда ему навязываются со знакомством, — вовсе не те, что движут им. Позвольте ему надеяться, что душевный склад чонгука неповторим. Его добрая матушка, бывало, говорила, что у него никогда не будет семейного уюта. И не далее, как этим летом, он доказал, что недостоин его. На взморье, где чон проводил жаркий месяц, судьба свела меня с самым очаровательным созданием — с парнем, который был в его глазах истинным принцем и с прекрасным запахом мандарин, который так сильно любил альфа, пока омега не обращал на него никакого внимания. чон «не позволял своей любви высказаться вслух»; однако, если взгляды могут говорить, и круглый дурак догадался бы, что чон чонгук по уши влюблен. Он его наконец понял и стал бросать ему ответные взгляды — самые нежные, какие только можно вообразить. И как же он повел себя дальше? сделался ледяным и ушел в себя, как улитка в раковину; и с каждым взглядом альфа делался все холоднее, все больше сторонился, пока наконец бедный неискушенный парень не перестал верить тому, что говорили ему собственные глаза, и, смущённый, подавленный своей воображаемой ошибкой, уговорил маменьку немедленно уехать. Этим странным поворотом в своих чувствах чон стяжал славу расчетливой бессердечности — сколь незаслуженную, знал лишь, что он один.