Шесть футов ниже

2008 год.

Чиртон.

Резиденция Эдакса первого отряда Приближённых.

      Забини не торопясь выдыхает едкий дым волшебной сигариллы. Тяжёлый, тёмный взгляд исследует местность; он смотрит сквозь защитный купол, который способен исказить реальность для других, но не для него.       Он знает, что скрыто за стенами поместья, в которое ему предстоит войти с минуты на минуту. Он оттягивает этот момент так долго, сколько может себе позволить.       Исхудавшие и бледные, непохожие на себя Пожиратели, держащиеся за спиной Блейза, сверлят мёртвым взглядом его затылок.       — Я сам. — Он стряхивает серый пепел на землю, бросает окурок и притаптывает его ботинком. — Ждите здесь.       Мощный поток магической энергии проходит через него, цепляется за кости, органы и на мгновение переплетается с венами, когда он проходит сквозь барьер, возведённый Теодором.       Несколько лет назад, впервые ощутив силу этой магии, Блейз содрогнулся. Такое воздействие можно сравнить только с передозировкой сывороткой правды: человека выкручивает — его тело, внутренности и мозги плавятся, всё существо горит так, что из глотки с бурлением вырываются пузыри крови и потоки правды. Жалкой, постыдной, отвратительной; её, словно клешнями соплохвоста, вырывают из груди.       Нотт никому не доверяет. Сейчас оставшихся людей, способных пройти сквозь его защиту, можно пересчитать по пальцам одной руки.       Забини поднимается по ступеням, носками кожаных ботинок цепляется за каменную кладку. Он смотрит вверх и прищуривается от смога, через который пытаются проникнуть лучи солнца: чёрный флаг со знаменем Величайшего Тёмного Волшебника колышется на волнах ветра, плавно развеваясь на пике крыши. Серый скелет змеи оживает, чтобы посмотреть на незваного гостя. Блейз может поклясться, что видит, как чёрные, пустые глазницы в черепе сужаются, следя за каждым его движением.       Ему хочется закончить поскорее. Хочется убраться подальше из этого места. Если бы не поручение Лорда и плановый обход прислужников перед отправлением на очередную миссию — Блейз ещё долго не появлялся бы здесь.       Он хватается за металлическую ручку и толкает тяжёлую деревянную дверь вперёд.       Чувства Блейза, как первого помощника главного штабного Целителя, давно атрофировались. Спустя годы войны, спустя немыслимое количество крови, разливающейся перед его глазами, спустя сотни пришитых и отрезанных конечностей близким и незнакомцам, его эмоции притупились, а сердце заледенело. Сейчас он выполняет свою работу механически и быстро, каждый раз всё больше и больше забывая о сочувствии.       И только это место, а если точнее — хозяин поместья, — приводит Забини в настоящий ужас.       Иногда — в восхищение.       Безумное и ненормальное восхищение этим человеком.       — Нотт? — Зовёт он, пока в груди что-то скребётся, словно предупреждая.       Блейз проходит через холл, мимо главной гостиной и вереницы комнат. Его не интересует интерьер и убранство поместья. Он был здесь так много раз, что может пройти по длинным коридорам с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись. У Забини есть ещё одна, вероятно, самая важная причина покончить со всем быстрее.       Здесь до тошноты… светло.       Там, снаружи, каждое здание, каждый уголок, каждая, знакомая с детства улица, скандируют имя их предводителя. Всё, что их окружает, с каждым пройденным днём продолжает терять свой цвет и жизнь. На улице пахнет серой, магией и трупами. Трупами, по которым ступает смехотворно маленькая кучка жалких волшебников.       В поместье Нотта он вдыхает запах утреней росы. Каждый раз это ошеломляет его настолько, что всё презрение, накопившееся за годы, испаряется.       Тело Блейза охватывает нежность, будто он сердцевина распускающегося цветка. Он чувствует себя здесь так, словно ему уготовано проснуться от кошмара. Словно стоит ему запрокинуть голову и позволить каплям дождя омыть лицо — всё закончится и исчезнет, покажется долгим сном, наполненным бесконечной смертью и страданиями.       Забини резко останавливается в коридоре, ощущая враждебность десятка магических барьеров, защитных заклинаний, составленных по формулам из древних и незнакомых рун.       Он даёт Нотту время, позволяет считать свои намерения.       Блейз думает, что именно поэтому Малфой всегда отправляет его к Тео по поручениям. Или просто так — убедиться, что тот ещё живой, а не валяется окоченевшим в канаве на заднем дворе. Когда сам Драко, не скрывая, источает ярость и злость, появляясь здесь, Блейза переполняет отторжение, которое крепко переплетается с искренним восхищением.       Забини помнит Тео таким: удивительным, немного грустным и гениальным. Он краснел и становился ещё более напыщенным, когда кто-то восхищался его знаниями и практике в магии. Когда-то Блейз дразнил его зазнавшейся принцессой, которая способна потечь от одной лишь похвалы или комплимента, и Тео никогда не отрицал этого, уверенный в своих силах и мастерстве.       Никто и подумать не мог, что Тео, которого они знали, лишь поверхность оболочки настоящего Нотта.       — Дружище!       Блейз слышит грубоватый, но счастливый голос лучшего друга и, тряхнув головой, слабо улыбается.       — Да, — отвечает он, подступая к двери. — Это я.       Магия рун сверкает и ослепляет, подобно солнцу.       Глаза Блейза невольно округляются.       Он видит всё ту же обворожительную, способную свести с ума как женщин, так и мужчин, улыбку. Волосы Тео отросли. Мелкие кудряшки, словно завитые магией, достают до густых тёмных бровей. Этот мальчишеский, небрежный вид превращает молодого мужчину в очаровательного озорника и скромного ботаника в одном лице. Такого, каким Блейз запомнил его. Такого, каким он был до войны.       — Как ты? — Блейз останавливается на приличном расстоянии, намеренно не смотрит на женские пальцы, скользящие по плечам Нотта, пока он сидит на полу, слегка раскинув ноги в стороны. Голова Тео запрокинута назад, затылком он, вероятно, упирается в диван, а волосы касаются внутренней поверхности бледной кожи на бёдрах девушки.       Забини видит, как натягивается кожа на скулах и шее Нотта. Он улыбается.       — Поздоровайся, шоколадка. Не смущай её.       Блейз не сопротивляется, хотя имеет огромное желание. Сказать по правде, он абсолютно не видит смысла в приветствии.       — Давно не виделись, Грейнджер.       Тео опускает голову, устанавливая с Блейзом зрительный контакт. Выражение его лица на время искажается. Кажется, что его правый глаз дёргается, а зелёные радужки наполняются чернотой из-за аномально-быстрого пульсирования зрачка.       Ты как животное, — думает про себя Блейз, ощущая неприятную дрожь в конечностях.       Грейнджер, словно замечая презрение Забини, замирает всем телом; её руки, ласкающие плечи Нотта — останавливаются.       Уголки губ Тео приподнимаются. Он моргает, и снова Блейз видит эту непосредственность и простоту.       — Ты такой грубый. — Нотт шуточно цокает, демонстрируя слегка выпирающие клыки. — Совсем не меняешься.       — Как, по-твоему, я должен был измениться за полгода, что мы не виделись?       Тео чуть наклоняет голову к плечу, будто на самом деле задумывается. Рукой он тянется к замершей на его плече ладони и накрывает её сверху.       — Неужели? — Его глаза блаженно закрываются, когда он по одному целует пальцы Грейнджер. На безымянном Тео задерживается дольше. Долго смотрит на обручальное кольцо и, высунув кончик языка, игриво облизывает драгоценный камень, фиолетового цвета и следом — выступающие костяшки. — Полгода? Правда?       — Да. — Блейз сглатывает ком в горле, но взгляд не отводит. Он чувствует, как кожа начинает гореть и покрываться потом. Вполне возможно, что он оставит на полу этого дома месиво из переработанного желудком завтрака.       — М-м, мне казалось, прошло больше времени.       Блейз переминается с ноги на ногу. В какой-то момент он отводит взгляд, потому что не в состоянии смотреть на проявление любви этого безумца. Но он всё ещё способен слышать их. Он слышит, как Тео воркует, флиртует и говорит развратные вещи Грейнджер. Слышит, как голосом, полным предвкушения, он даёт ей обещания, подтверждая свои намерения поцелуями и ласками.       Сделав шаг в сторону, Блейз садится в кресло. Положив руки на подлокотники, он обращает внимание на толстый слой пыли. Он растирает грязь между пальцев, пытается занять себя чем угодно, лишь бы не слышать собачий скулёж Нотта.       Забини, не желая задерживаться в этом месте дольше, чем того требует его работа, открывает рот, чтобы сказать о новом задании и месте исполнения, чтобы попросить Тео вытянуть руку для сбора крови и анализа его состояния, как Нотт прерывает его:       — Прости. Моя дорогая жёнушка не создана для уборки. — Тео, оказывается, замечает всё.       Как Блейз мог забыть о том, что у него и на затылке есть глаза?       Тео поворачивается, наконец, оторвав рот от ладони Грейнджер. Улыбаясь, он смотрит на Забини, мягко поглаживая своей рукой предплечье девушки.       — Милая, мне нужно встать.       Грейнджер, опустив голову, складывает руки на свои бёдра; её плечи опускаются. Она будто кукла, которой подрезали верёвки, сказав два слова.       Тео поднимается с пола. Блейз следит за его движениями, за тем, как его пальцы на руках подрагивают, как он останавливает себя, прежде чем коснуться висков, — Забини почему-то уверен, — пульсирующих от болевых спазмов. Тео хмурится и сильно зажмуривается до появления глубоких морщинок в уголках глаз. Его лицо бледнеет, Блейз успевает заметить это, прежде чем Тео полностью отворачивается. Подойдя к письменному столу, он облокачивается на вытянутые руки, упираясь ими в столешницу, словно ему тяжело стоять.       Блейз цокает: без использования диаграмм и без применения заклинаний, способных диагностировать состояние волшебника, он уже может сказать, что Нотт в дерьмовом состоянии.       Тео тяжело дышит, несильно бьёт себя в грудь, словно пытается избавиться от чего-то лишнего и растирает рёбра посередине. Блейз не может расслышать его бормотания, вместо этого он говорит:       — Тебе хуже. Почему ты не позвал меня раньше? Ты хоть представляешь, как выглядишь со стороны? — Не подумав как следует над последующими действиями, Забини засыпает Нотта вопросами, вытаскивая палочку из внутреннего кармана.       Спина Тео напрягается, бутылка с огневиски замирает в воздухе и через мгновение снова продолжает путь к Нотту, когда он, хмыкнув, говорит тихо, не скрывая прямой угрозы в голосе.       — И на что ты рассчитывал?       Блейз непонимающе моргает, выставив палочку перед собой.       Он направляет её в спину Тео, желая создать диагностическое поле и проверить, как сильны внутренние повреждения на этот раз, насколько крепко тёмная магия сплелась с его жилами, и как глубоко проникла в кости.       Его кисть выкручивается в обратную сторону, раздаётся омерзительный звук треска сухожилий, палочка падает на пол. Глаза Блейза расширяются: пальцы, локоть, плечо и, наконец, всё тело пронзает адская боль.       Одновременно с этим его связывают невидимые верёвки, сковывая движения.       Блейз пронзительно кричит.       Он ругается, выплёвывая проклятия, глаза становятся стеклянными, а в уголках губ скапливается пенная слюна. В ушах шумит так сильно, что он не слышит собственного голоса.       — Блять, Тео! — Он задыхается. Втягивая воздух через сжатые зубы, чувствует, как что-то обжигающее льётся из уголков глаз против его воли. — Тео! Хватит!       Попав в подобную ситуацию, любой человек инстинктивно станет искать помощи. Неважно, откуда и каким образом она будет предоставлена. Так уж устроены люди. Боль способна изменить и искалечить восприятие реальности.       Поэтому Блейз смотрит на неё.       На безвольную куклу, на возлюбленную безумца, не проронившую ни слова за это время.       — Я… я не… — Блейз не может толком связать слова в предложения. Каждое слово даётся ему с трудом. Его взгляд мечется от безвольной Грейнджер к Тео. Туда и обратно. Снова и снова. — Я не для этого… блять! Нотт. Я не для этого здесь. — Он слышит ещё один хруст, и снова неистовое чувство боли пронзает нервные окончания. Блейз нервно смотрит на свою трясущуюся руку, пока рядом раздаётся мальчишеский смех.       — Прости. У-ф-ф. — Одной рукой Тео удерживает в воздухе два рокса и бутылку с огневиски, другой накладывает влажную, чем-то пропитанную ткань на недавно вывихнутую кисть.       Сердце Блейза стучит так сильно, что глаза наливаются кровью. Его горло пересохло. Быстро дыша, он издаёт хлюпающие звуки носом. В голове навзрыд воет чужой голос, совершенно непохожий на его собственный.       Уходи.       Нужно уходить.       Тео присаживается на корточки перед Забини.       — Прости, — ресницы Нотта царапают верхнее веко. Он моргает несколько раз, будто дожидаясь ответа от Блейза. — Я не хотел. Нет, — трясёт головой, — хотел, но не думал, что сделаю тебе больно.       Рука Блейза трясётся, он невербально накладывает простейшую диагностику, проверяет мышцы и сухожилия, прежде чем удостовериться, что этот психопат и правда смог поставить вывихнутый сустав на место, не притрагиваясь к палочке.       Он прижимает руку к груди, пока Тео отклоняется назад и подбирает его палочку с пола.       — Мои руки… — Хрипит Блейз, выхватывая палочку, — ты же знаешь, что мои руки — единственное, что продлевают мою ёбаную жизнь! О чём ты думал?!       — Прости, — повторяет Тео всё тем же беспечным голосом. Его брови сходятся у переносицы, он призывает стакан и протягивает его Блейзу, пока смотрит на его ладонь. — Уже не должно быть больно.       Скорее по привычке, чем из-за волнения, Тео наклоняется и накладывает диагностическое поле, то же самое, что сотворил Блейз секунды назад. Он тянет за магические нити, раскрывая визуальные ткани, обозначенные разными цветами, добираясь до кости и связок.       — Видишь? — ярко улыбнувшись, он засиял, будто является любимым ребёнком солнца. — Всё в порядке, уже не больно!       — Какого хуя ты делаешь?! — Блейз толкает его в плечо, из-за чего Нотт отшатывается назад. — Ты хотя бы помнишь, что такое, блять, больно?       Забини не контролирует себя. Он говорит это с укором и злобой.       Однако он смотрит на созданную повязку, улавливает запах анальгезирующего бальзама и резко поднимает взгляд на Тео, выпивая залпом огневиски.       До какой же степени Блейз смирился со всем дерьмом, что выкидывает этот идиот, раз в его голове мелькает мысль: «Хорошо, что не убил…»?       — Просто я думаю, нет, чувствую, — Нотт выпрямился, прихватив свой стакан, и направился к дивану. — Чувствую, что должен быть осторожен. Ещё более осторожен, чем раньше.       — Ты знаешь, насколько важен Лорду. Ты всегда в безопасности, даже с… — Блейз выворачивает голову и дёргает подбородком в сторону Грейнджер.       — Говорил же — не будь грубым. — Тео по-детски показывает ему язык и обращает своё внимание на Гермиону. — Обними меня, — говорит он, падая рядом с ней на диван, и делает глоток.       Грейнджер поворачивается всем корпусом к Нотту, смотрит на него пустыми глазами.       Периферийным зрением Блейзу кажется, что в них столько ярости и ненависти к нему, что она может спалить его дотла.       Тео расплывается в улыбке, когда она не отвечает.       — Тогда, может, поцелуешь? — спрашивает он кокетливо. В одно мгновение тон его голоса меняется на приказной, не терпящий неповиновения и возражений. — Поцелуй меня. Сейчас.       На лице Грейнджер не отражается никаких эмоций.       На её лице — застывшая, безвольная маска.       И всё же — она целует его.       Если точнее — подаётся вперёд, практически падая в объятия Нотта. Её спина так и остаётся прямой, будто мышцы не способны подстроиться под движения, будто они окаменели. Она врезается в его губы своими и Тео обнимает её в ответ, обхватывая талию.       Он ведёт рукой по её спине, попутно убирает волосы на одно плечо и оголяет шею.       Блейз видит посиневший шрам и разбросанные по коже пятна: почти зелёные и жёлтые, покрывающие шею, он видит, как Тео целует каждую из уродливых отметин.       — Конечно… конечно, я полезен, — едва слышно говорит Тео, не прекращая улыбаться и целовать Грейнджер. — Как я могу быть не полезен, правда, милая? Я так старался стать хоть немного значимым для Него, чтобы стать всем для тебя.       — Тео. — Блейз не может этого выносить.       Всё это — слишком.       Тео зашёл так далеко, что, вероятно, никогда не сможет выбраться.       В нос бьёт запах цветов и утренней росы.       Тео опрокидывает рокс, кадык плавно перекатывается вниз-вверх. Он прижимается влажными губами, смоченными огневиски, ко рту Грейнджер:       — Я люблю тебя, милая.       — Тео. — Блейза тошнит. Он сглатывает горечь, ползущую вверх по пищеводу, и резко встаёт. Он поворачивается спиной, желая сбежать отсюда, но кое-что останавливает его и он оборачивается.       Тео шмыгает носом, словно нашкодивший ребёнок, быстро вытирает рот рукавом свитера и резко моргает, сбрасывая прозрачные капли с ресниц на щёки.       — Она никогда не скажет тебе этих слов в ответ. — Блейз не понимает, почему ему хочется добить его. Хочется сделать больно, расковырять рану и насыпать в неё раскалённых углей.       Может, потому, что знает, насколько боль отрезвляет? А может, потому, что он не хочет видеть, как Нотт убивает себя?       — Я знаю. И это… Не то чтобы это важно, — хрипло усмехаясь, шепчет Тео, — Моей любви хватит на двоих.

***

2005 год

Чиртон.

Семейное поместье Ноттов.

      Тео счастлив.       Он так счастлив, что его губы и щёки болят от улыбки, тело совсем немного дрожит, а внутренняя сторона ладоней блестит из-за пота. Он весь пропитан ингредиентами для зелий и тёмной магией.       Тео грязный, но счастливый.       Его лаборатория разрушена. Он давно привык к хаосу, поэтому сейчас не видит смысла тратить драгоценное время на то, чтобы разобраться с погромом. Единственное, что имеет значение — уцелевшее и лежит прямо перед ним на белоснежном шелковом платке.       Нотт тянет дрожащую руку к обручальному кольцу, желая коснуться его ещё раз, прежде чем оно окажется на законном месте, но что-то останавливает его. Он хмурится и пытается вспомнить, что это за удручающее, тягостное чувство, почему его грудь сжимается, и ноги подкашиваются в коленях. Почему его затылок простреливает и покалывает, словно какая-то крыса швыряет жалящее в спину. Во рту пересыхает, нижняя часть тела напрягается так, что ягодицы начинают ныть. Он потеет и мёрзнет, чувствует буйство мурашек, спускающихся по позвоночнику к копчику; маленькие пупырышки покрывают зад, из-за чего Тео весь чешется, и не может устоять на месте.       Он боится.       Он возбуждён.       Взбудоражен.       — Чёрт возьми…       Нотт обхватывает рукой затылок и прикусывает нижнюю губу, запуская пятерню в волосы. Веки дрожат, будто организм не в силах вынести такого напряжения.       — Ха-ха-ха! Хах… — горло содрогается. Он смеётся, смеётся, смеётся. Прижимает с силой сжатый кулак к губам, зубы царапают мягкую плоть из-за давления костяшек. Привычная солёная влага стремительно накапливается на ресницах, он сглатывает металлический привкус крови вместе с большим количеством слюны, нервно проговаривая: — Мерлин, я великолепен… Потрясающе… Невероятно, господи!..       Он так гордится собой, что мысли о том, как внешний вид не соответствует радостному событию, вмиг испаряются.       — Какая неудача. — Тео осматривает тёмные рукава рубашки, быстро отряхивает пыль и закатывает глаза. Всего на секунды ему кажется, что он раздражён этим бесполезным занятием, раздражён этой грязью, пока вновь не улыбается. Его эмоции сменяются за секунды, и если бы кто-то находился рядом с ним, даже не заметил бы скачка разнообразных чувств, на которых он, будто на качелях, подпрыгивает, раскачиваясь в разные стороны.       — Разве это было важно для тебя хоть когда-то? — говоря это, Тео поворачивает голову в сторону запертой двери, за которой его ожидает Гермиона.       Дрожащими руками он берёт кольцо и направляется в защищённую десятками заклинаний комнату. Он несёт его, выставив ладони вперёд, смотрит на драгоценность с нескрываемой одержимостью, безумной радостью.       На висках и лбу Тео выступает пот. Кудри, плавно качающиеся над лбом, промокли и стали тяжелее. Магическим образом дверь открывается сама по себе. Тео ни на секунду себя не останавливает, не приветствует Гермиону, как обычно, не изгаляется в рассказах о том, как прошёл его день. Он подходит к постели и плавно опускается на колени перед девушкой.       — Милая? — его голос дрожит. Это поведение не соответствует тому Теодору, которого она когда-то знала.       Нотту хочется запустить Аваду себе в голову за такую откровенную слабость перед любимой. За такое расточительство времени и лишние, совсем ненужные эмоции.       В одно мгновение ему хочется сказать:       — Из-за тебя я стал таким. Я бы никогда… не стал делать подобного ради кого-то другого. Только для тебя.       Однако он молчит, быстро проглатывает эту мерзость, о которой посмел подумать, так, что она не успевает укорениться в его голове.       Глаза Гермионы закрыты; некоторое время Тео любуется тонкими бровями, коричневыми ресницами и очерченной формой бледных губ.       — Я сделал это кольцо для тебя.       Пальцы всё ещё трясутся, пока Нотт говорит тихо, стараясь не сильно беспокоить Грейнджер.       — Ох, — кольцо падает на постель, рядом с вытянутой рукой Гермионы. Тео цепенеет, смотря на родинку, красующуюся на внутренней стороне бедра девушки.       Он сам одевал её: лёгкое платье, — самое простое из того, что он смог найти — не скрывает плавных линий женского тела. Сейчас ткань немного смещена в сторону, из-за этого ему открылся вид на светлую кожу и маленькие отметины шрамов, полученных из-за постоянных вылазок на операции.       Это слишком для него.       Он так скучал по ней.       Он так много сделал, чтобы быть с ней…       Он так сильно любит её, что его сердце разрывается прямо сейчас.       Его чувства, как сотни маленьких заклинаний, сплетаются в одну большую сферу энергии. Она трещит, мерцает и угрожающе дрожит. Ещё немного, и большой, мощный взрыв эмоций накроет его с головой.       Тео смеётся.       Он не может сдержать слёз; его спина содрогается. Ниточка слюны тянется от верхней губы к нижней, когда рот открывается. Даже в его мозгу что-то сокращается.       — Прости, прости…— Тео откашливается несколько раз подряд и трясёт головой туда-сюда, пытаясь собрать мысли в кучу. — Милая, я… я возьму тебя за руку, хорошо?       Нотт не замечает ничего вокруг, когда аккуратно, словно касаясь крыла бабочки, берёт Гермиону за руку и нанизывает кольцо.       Он долго смотрит пронизывающим до костей взглядом на безымянный палец Грейнджер.       — Ты моя…       Сказанные слова кажутся Тео бредом и очередным сном. Что-то агрессивное, неутолимое и собственническое вспыхивает в нём, когда он наклоняется и прижимается губами к камню в форме маленького сердца, которое оплетают тончайшие нити белого золота.       Он сделал его для неё. Понадобилось слишком много времени, но Тео оправдывает свою медлительность тем, что оно того стоило. Он никогда в жизни не старался так. Никогда ему не приходилось терпеть столько неудач подряд. Никогда он не чувствовал себя настолько беспомощным, настолько глупым, неспособным на большее.       И всё-таки — он сделал это.       Снова стал лучшим.       Лучшим для неё.       Всё то ожидание не омрачит радость воссоединения.       — Посмотри, — его голос блаженно хрипит, — посмотри, милая.       Грейнджер, открыв затуманенные глаза, смотрит неосознающим взглядом на свою ладонь, исполняя просьбу Нотта.       Прежний, такой долгий и жестокий мир Тео рушится. Он разлагается и осыпается по крупицам, словно прохладный песок, плывущий на пустынных ветрах. Сухожилия на кистях напрягаются и неестественно сильно выделяются. Его зубы могут вот-вот раскрошиться от того, как сильно он сжимает челюсть.       Облегчение, радость или печаль? Он не понимает, какие эмоции сейчас преобладают.       — Акцио «Палочка», — он говорит тихо, не моргает в надежде запечатлеть все реакции Гермионы на его творение.       Взмахнув древком, Тео омывает их летним ветром и утренним запахом Чёрного Озера. Его мокрая от пота чёлка шевелится, а прозрачные капли падают на бедра Гермионы. В его воспоминаниях сохранились все фрагменты их общего счастья. Он хочет, чтобы она вспомнила о нём, хочет, чтобы её сердце трепетало подобно его собственному.       — Тебе нравится?       Грейнджер переводит апатичный взгляд на Тео.       Он рукавом вытирает своё лицо, стирая слёзы и побелевшие слюни с уголков губ.       — Я открою окно, ты не против? П-погода… — он говорит, ярко улыбаясь и тараторя невпопад, — она… она чудесна.       Тео откладывает палочку в сторону и приподнимается, чтобы аккуратно присесть на край постели. Он смотрит, смотрит и не может насмотреться. Пытается понять, о чём она думает:       Ненавидит его? Не признаёт?       Она поступила бы так же, — Тео затыкает свою неуверенность грозным выпадом. Все потому, что они слишком похожи, они как совершенный дуэт, которому не посчастливилось распасться на какое-то время, чтобы потом соединиться вновь.       Они долго сидят в тишине, пока Нотт изучает её лицо, изучает эмоции и ищет то, что видел на нём раньше.       Он пытается увидеть в ней прежнюю Грейнджер.       Она сияет и блестит, отражаясь в его глазах, она изумительно подходит этому месту. И ему. Она совершенна; она — его благословение.       — Ты как рассвет.       Тео медленно поднимает руки, ладонями тянется к её плечам. Он никогда так не волновался. Никогда не ощущал такого напряжения между ними. Тео кажется, что он готов взорваться изнутри — настолько сильно он сдерживается снаружи, пока между рёбер буйствует неугомонное сердце.       Его ладони холодные. Зрачки Гермионы медленно перемещаются, становятся то уже, то шире, когда она прослеживает перемещение его конечностей.       — Почему ты молчишь?       Это странно, но Тео не хочет заострять внимание на этом. Она не могла забыть его. Никогда не могла. Ей просто нужно время, чтобы прийти в себя и понять, что теперь она в безопасности, что он спас её.       — Ты не хочешь меня слышать? Может… может, не хочешь видеть?       Он ёрзает на месте, сжимая бёдра. Воздуха не хватает, и это доставляет дискомфорт.       Следующие слова звучат с долей несправедливого укора:       — Я так скучал по тебе. Мне кажется, я сейчас умру. Господи, блять, я готов умереть прямо здесь, милая. Ты продолжаешь делать это… Ты… ты продолжаешь заставлять меня ощущать это! — Последнюю фразу он говорит с надрывом, с отчаянным желанием докричаться до неё.       Незаметно для себя Тео теряет контроль над своими гормонами и эмоциями.       Погладив плечи Гермионы, он, опираясь на одну руку, перекидывает ногу через её бёдра, садится сверху и прижимает своим тяжёлым телом девушку к матрасу.       — Почему ты молчишь? — его глаза не могут остановиться: чёрные, большие зрачки носятся туда-сюда, в попытках отследить хоть какой-то признак узнавания на её лице. — Тебе… тебе не нравится? Тебе нужно что-то другое? Пожалуйста, скажи, чего ты желаешь. Я всё сделаю. Клянусь, я… я всё для тебя… сделаю.       Когда рот Грейнджер приоткрывается, Тео впивается взглядом в бледные губы и застывает, будто каменное изваяние, в ожидании услышать её голос.       Однако вместо того, чтобы вести диалог, она резко отворачивается от него, словно видит перед собой что-то мерзкое, что-то, что вызывает отвращение и презрение. Даже странно, что при таком движении она не ломает шею.       Вспышка стыда и чувство ненависти проходит сквозь Тео, желая выдрать позвоночник. Его пальцы напрягаются, сжимая хрупкие плечи, спина горбится, и лицо опускается так сильно, что подбородок касается груди. Всё потому, что одна часть его тела так яро и упорно рвётся вверх, что ширинка на брюках вот-вот треснет.       Грейнджер, кажется, всё понимает, поэтому он видит такое выражение и ненависть, плескающуюся в покрасневших глазах.       Поэтому она игнорирует его.       Он и правда должен ненавидеть себя за это. Он должен уйти, должен продолжать работать, должен быть лучшим во всём. Он должен стараться и стараться ради неё, пока не свалится замертво, чтобы подобные мысли даже не смели появляться в его голове.       Тео прерывисто выдыхает и медленно опускается торсом вперёд; согнув левую руку в локте, он опирается на неё и запускает длинные пальцы в волнистые волосы. Он в отчаянии прижимается щекой к уху Гермионы.       Тео вдыхает её запах. Тот самый аромат, который развеял в комнате.       Он дышит глубоко, словно пытается вобрать в себя весь окружающий их воздух. Его бёдра непроизвольно дёргаются, и стимуляция, которую он чувствует, так реальна, так сильна, что не хватает сил сопротивляться этому, сосуществовать изнутри чувству.       Он так устал. Он истощен, выжат до капли.       — Я скучаю по тебе. — Тео говорит напротив её уха. — Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя. Ты ведь знаешь это, правда? Люблю. Люблю. Люблю…       Низ живота тянет. Тео мучительно всхлипывает, холодный воздух просачивается сквозь сильно сжатые зубы, белки глаз багровеют от разливающегося огня внутри, он прикрывает их, стараясь сохранить последние крохи самообладания.       Под веками всплывают воспоминания. Он смотрит на неё издалека, боясь приблизиться хотя бы на шаг. Он боится обжечься о её тепло и яркость. Она удостаивает его вниманием, выдёргивая из болота мыслей и всю следующую ночь, под накрытым с головой одеялом, он дрочит, сжимая горячий ствол напряжённого члена. Он ещё не понимает, чего желает больше — боли или удовлетворения. Боли за то, что смеет так осквернять эту непорочность, или удовольствия за то, что сегодня удалось случайно столкнуться с ней локтями в коридоре школы.       В настоящем Нотт настойчиво трётся головкой о лобок Грейнджер и хрипло вдыхает через рот. Изголодавшийся, искалеченный, израненный любовью, которую она забрала, он тянется правой рукой вниз, проскальзывая между их соединёнными телами.       Кажется, что звук расстёгивающейся ширинки Гермиона не в силах игнорировать — её глаза расширяются.       — Ах, блять! — ресницы Тео трепещут и царапают висок девушки, веки трясутся, будто бы его бьют точные заряды сотни заклинаний. Он надрачивает член резко, почти неуклюже, словно делает это впервые.       В попытках избежать даже малейшей непристойной мысли по отношению к ней, Нотт делает, как всегда, лишь хуже.       Он грезит сделать её такой же, каким является сам — сумасшедшей, жаждущей его тела и безграничной любви. Он хочет испачкать её, сжать в объятиях так сильно, чтобы рёбра обоих затрещали под натиском давления. Хочет, чтобы она полностью принадлежала ему. Только ему и никому больше. Чтобы она никогда и ни за что не смогла отказаться от него.       — Поцелуй меня, — его голос звучит одновременно жалостливо и страстно. — Поцелуй!       Гермиона поворачивает голову, почти врезаясь своим носом в его подбородок, её глаза налиты кровью. Белка совершенно не видно. Тонкие, красные ниточки капилляров тянутся от медовой радужки во все стороны, из-за чего создаётся впечатление, будто сейчас она умирает изнутри.       Тео управляют инстинкты, необузданное желание и въевшаяся в сердце тоска. Он пылает жаждой обладать ею; похоть и ярость наполняет зелёные радужки, делая их тёмными, впитывается глубоко в поры и оседает привкусом трагизма на лёгких. Он облизывает губы, не в силах больше терпеть, и тянется навстречу, звучно соединяя их рты.       Когда мышцы на левой руке подрагивают, Тео ложится на неё сверху, вжимаясь в упругую грудь своей. Он сжимает в кулаке копну волнистых волос на макушке Гермионы и на мгновение замирает.       Звук, вырвавшийся из его горла, похож на стон умирающего зверя, когда он понимает, что целует ледяное изваяние.       Последствие возбуждения, из-за долгого воздержания возрастает, головка члена пульсирует всё сильнее, он чувствует себя хорошо и дико. Настолько дико, что не замечает её бездействия по отношению к нему.       Мокрый язык Тео касается её языка. Он неистово вылизывает её рот, словно пытается выпить душу, словно пытается достать до её нутра и соединиться воедино, посредством смешивания слюны. Дерзкий напор губ сопровождается болью: они сильно сталкиваются зубами, губа Тео кровоточит, и медный привкус ещё больше распаляет и без того сильное желание.       Он разрывает влажный поцелуй и поддаётся бёдрами навстречу, подстраиваясь под движения своей руки.       — А-ах, а-ах…       Тео на секунду прерывается, задирает подол платья Гермионы и обхватывает себя снова, чувствуя мягкость её кожи; уже липкий от смазки член плавно скользит по ладони, из уретры, не прекращая выделяется вязкая и прозрачная нить, которую он втирает в бельё, обтягивающие лобок Грейнджер.       Он бормочет от удовольствия что-то невнятное, хмурится и ускоряется. Хлюпающие звуки заполняют комнату, животный, потный запах перебивает приятный аромат утра.       — Скажи, что любишь меня. — Тео смотрит ей в глаза, чуть склонив голову на бок. В эту минуту это единственный способ показать ей, как сильно он скучает, как сильно сломлен и подавлен, как сильно он тоскует, что готов умереть.       Сильный, давно забытый импульс страсти пронзает его поясницу. Тео расслабляет кулак и тут же редко сжимает указательный и большой пальцы вокруг головки, будто пытается придушить член. Его грудь быстро вздымается и опускается; он даёт себе несколько секунд, медленно отпускает головку и закрывает уретру подушечкой большого пальца, грубо надавливая, в попытках удержаться от того, чтобы не кончить так скоро.       Это больно.       И это не помогает прийти в себя.       Его лицо раскраснелось, пристальный взгляд исследует каждый видимый участок на лице и шее Гермионы. Возбуждение и похоть плещутся в нём, словно волны разбушевавшегося моря.       — Скажи, что любишь меня.       Тео наклоняется и снова целует её, не проникая языком внутрь, слизывает почти высохшую слюну с уголков губ Гермионы, ласкает, будто пытается залечить нечто недоступное для глаз. В нём бушует осознание, как сильно он хочет запечатать себя в ней навечно, оставить свои следы на каждом дюйме её тела.       — Скажи, что любишь меня.       Комната наполняется тягучими стонами, мольбой, тяжёлым и отчаянным дыханием. Его взгляд продолжает гореть и жаждать большего. Его сознание раскалывается на части, он не понимает, где правда и реальность; где фантазия и сны.       Почти достигнув пика, смотря в её глаза, в которых нет ни капли искренней взаимности, Тео приподнимается. Всего через мгновение он оказывается стоявшим на коленях возле лица Гермионы.       Его ноги широко расставлены, он переживает, что может сделать ей больно, если немного опустится на её грудь. Поэтому с некоторым раздражением Тео удаётся приспустить штаны и бельё. Налитая кровью головка ударяется о подтянутый, исполосованный многочисленными шрамами и свежими царапинами живот, он улавливает аромат мускусного запаха.       На шее выступают вены, напрягаются сухожилия, лицо пылает, и костяшки пальцев на обхватившем член кулаке бледнеют. Он быстро дышит, предчувствуя освобождение.       Ягодицы Тео напрягаются из-за яростной мастурбации, тело неудержимо дрожит. Дыхание спирает, он запрокидывает голову назад, до хруста, который ударяется о стены комнаты. Глаза широко раскрываются, — так широко, что он может видеть искры и молнии.       — Ах! Ха-ах!       Он кончает много и долго, покрывая спермой шею, волосы, щёки и подбородок Грейнджер.       Тео медленно приходит в себя, его сердце стучит как сумасшедшее. Он смотрит вниз, на это прекрасное, самое красивое из всех лиц, что он когда-либо видел.       Дрожащая, сумасшедшая полу-улыбка появляется на его губах.       Тео неуклюже сползает вниз. Он сидит на бёдрах Грейднжер и тянет руку к перепачканному семенем лицу. Он собирает по капле мутно-прозрачную, вязкую жидкость и подносит к бледным губам Гермионы.       Она позволяет проникнуть себе в рот. Позволяет оставить его сперму на своих губах. Не отталкивает. Она не сопротивляется, лишь смотрит на него кроваво-красными глазами.       Тео, не застёгивая ширинку, не убирая за собой беспорядок, опускается щекой на её грудь и берёт хрупкую ладонь в свою. Обручальное кольцо блестит и сверкает. Блестит, как глаза Тео, вновь наполнившиеся слезами.       Он бессильно прижимается к ней: одинокий, грязный, одержимый и сломанный.       Его сердце болит.       — Скажи, что любишь меня.       Он умоляет.       — Скажи, что любишь меня. Скажи, что скучала по мне.       Пожалуйста.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня.       — Пожалуйста. Просто скажи, что любишь меня.

***

2003 год.

Чиртон.

Семейное поместье Ноттов.

             — Что это?       Тео едва может стоять на ногах. Он откашливается, сплёвывая кровь на пол и, прислонившись к стене, сползает вниз. Его взгляд расфокусирован настолько, что он может видеть лишь очертания силуэта лучшего друга и светлое пятно на уровне его головы.       — Что это за хуйня, Нотт?! — Драко срывается. Его глаза полны неверия и злобы. В голосе Малфоя есть что-то ещё: нотки настойчивости, которой Тео не может дать точного определения. — Ты!.. Как ты мог додуматься, блять, до такого?       Драко протягивает руку — она непривычно дрожит. Он касается ладонью переливающегося всеми цветами радуги магического поля. Точнее сказать — клетки, в которую помещена одна их общая знакомая.       Он не верит.       Чего только Малфой себе не воображал, какие только мысли не посещали его голову, когда Нотт сказал, что «заберёт» её себе. Но это…       Драко чувствует, как подушечки пальцев колет и кусает энергия тёмной магии. Он сжимает ладонь в кулак и переводит взгляд на Нотта.       — Зачем?       Тео не отвечает, и через некоторое время задаёт встречный вопрос:       — Это ты… — его горло дерёт и чешется, можно подумать, что его голос дрожит. Затылок ноет из-за удара о стену. Малфой всегда был профи в использовании отталкивающих заклинаний. Тео не чувствует боли от ранений на задании, ему совершенно плевать на кровь, хлещущую из-за рваной раны на боку. Сейчас перед ним возникла проблема, к решению которой он не готов. — Ты, скажи… зачем ты здесь?       Малфой ошеломлённо открывает рот.       Тео самый странный человек из всех, кого он знал. Насколько он странный, настолько и хорош. Буквально во всём.       Бесконечно талантливый и бескрайне одинокий.       Малфой знает его всю свою жизнь. Знает, как его рассмешить или на что он точно обидится и не будет разговаривать как минимум неделю. Знает любимую выпивку, знает название любимой книги.       Драко думал, что знает, кто являлся первой любовью Нотта. Но то, каким ненавистным и кровожадным взглядом Тео сейчас смотрит на него, выбивает почву из-под ног.       Драко машет головой из стороны в сторону, словно болван, который принципиально будет отрицать очевидное до последнего.       Тео не может. Он просто не может быть таким из-за неё. Он не стал бы скрывать это от Драко. Не стал бы прятать в себе столько недосказанности. Ведь Нотт всегда был самовлюблённым придурком, которого иногда хотелось придушить за восхваления своей преисполненной комплексом бога натуры!       Разве мог он так долго держать это в себе? Разве его не распирали бы «мысли вслух», как это было обычно, стоило ему открыть для себя что-то новое, что-то неизвестное прежде?..       Драко хочет сказать, что беспокоился. Он, вероятно, может так сказать, но сейчас он настолько растерян и зол на Тео, что все слова заботы и переживаний превращаются в злобный яд, который он незамедлительно выплёвывает.       — Как ты мог скрыть это от нас? — Драко направляется к Нотту быстрым шагом и хватает за шиворот рубашки. От Тео разит свежей кровью, он тихо, сквозь зубы шипит, и его лицо искажается. — Почему ты скрыл это?! От меня!       — Переживаешь за свой чин? Блять, — Тео иронично усмехается, сплёвывая на пол сгусток крови. — Не переигрывай. — он отмахивается от Драко рукой, будто его слова не имеют никакого значения. — Хозяин в курсе.       Драко отшатывается от него, отдёргивая руки, будто Тео заразный, будто одно прикосновение способно обжечь.       — Что ты сказал?       Малфой думает, что уже давно потерял свою душу. Он не может сравнить эту боль, пронзающую сердце, услышав слова Тео, ни с чем. Чувство предательства и обиды постепенно прогрызает его скорлупу.       Они, что кажется естественным, отдалились с началом войны. Но… они всегда оставались друзьями. Как может Нотт сейчас смотреть на него так прямо, безэмоционально, будто они никогда не были близки?       Тео любит себя больше, чем кого-либо. Этот ублюдок не пошёл бы ради него или Блейза на смерть, не подставил бы свою спину в бою, не сделал бы ничего, что могло бы навредить его персоне во благо кого-то.       Так почему сейчас он выглядит так, будто без раздумий расстанется с жизнью ради блядской Грейнджер? Почему его глаза неустанно и пристально следят за мерцанием рун и состоянием диагностического поля, в который она помещена?       Словно Тео не беспокоит более ничего, кроме этого… уродства.       — Ты истекаешь кровью! — Драко говорит так громко, что дребезжат окна. — У тебя нет сил залечить рану простейшим заклинанием! Ты делаешь это всё ради неё, блять?! Ради неё?! — Малфой не может объяснить своего порыва услышать краткий и чёткий ответ. Просто нужно. Необходимо.       И тут, Драко может Мерлином поклясться, его будто бьют по голове чем-то тяжёлым. В одно мгновение его глаза становятся больше. Мысли в голове несутся со скоростью света.       — Подожди-ка…       — Хватит, — Тео отвечает тихо, отталкиваясь от стены. Он задевает Драко локтем, и Малфой не может понять: Нотт отталкивает его или просто шатается из-за слабости. — Мне нужно побыть с Гермионой наедине. Если ты не против, конечно. В противном случае — я делаю отвратительный чай. — Тео закидывает голову вверх и хрустит шейными позвонками, продолжая: — Как ты знаешь, эльфов в этом доме больше нет, так что…       Драко не слышит его, он снова поворачивается и смотрит на Грейнджер, объятую вуалью тёмной магии. Он переводит взгляд на стеллажи и стол, пытаясь поймать хоть одну зацепку, для подтверждения своей догадки.       Талмуды старых книг, пергаменты, исписанные сотнями заметок, которые Драко не может прочесть, разбитые колбы и парящие диаграммы рун в воздухе.       — Ты был на задании. — продолжает Драко, — Тогда как… Заклинания и, — он снова смотрит на купол, окружающий Грейнджер. — Как ты можешь поддерживать эту магию на расстоянии? Что это вообще такое? Я никогда не видел ничего подобного, Тео, а ты знаешь, с кем я делил один дом, знаешь, сколько я видел. Зачем тебе древние трактаты? А эта? — Драко подхватывает одну из книг, которая грозится развеяться в пыль в его руках. — «Материя Заклинаний. Непростительные»?       Нотт снимает рубашку, стоя к Малфою спиной.       — Чёрт. — с грустью произносит Тео. — Останется шрам, милая. Тебе это не понравится.       Малфой понимает, что на его слова не обращают внимания.       — Ты сумасшедший ублюдок… — Драко опускает пыльный талмуд на стол, достаёт свою палочку и бросает в Тео пару простых исцеляющих заклинаний. Раны на боку и под лопаткой затягиваются на глазах.       Это всего лишь привычка, думает про себя Драко, в попытках найти оправдание своему поступку.       — Раньше ты называл меня милым и маленьким гением.       — Тебе было девять. — Драко ведёт рукой в сторону, сбрасывая магией хлам со стула на пол. На дрожащих ногах он присаживается и, обхватив лицо ладонями, прикрывает глаза. — Тогда ты и правда был милым. Мы были детьми. Ты не… ты не держал у себя в комнате Грязнокровку под десятками защитных заклинаний…       — Лучше бы тебе последить за словами.       Голос Тео преисполнен убийственного спокойствия.       — Зачем? — Драко рискует вновь. — Твоё предложение Лорду. Всё эти страдания… всё из-за неё? Ты правда думаешь, что мы позволим тебе? Это иррационально! Подобная магия — не ёбанная игрушка! Мы думали, что ты просто съехал с катушек, Тео, но это?.. Ты… Боже, ты можешь умереть! — Почему-то Драко больно это произносить. Столько смертей и потерь он уже пережил, оставил позади, двигаясь дальше, стараясь выжить.       Если Тео погибнет…       Если он погибнет из-за неё…       У Драко ничего не останется. Все близкие покидают его. Мрут, словно паразиты, так быстро и грязно, что он, осознавая свою ничтожность и одиночество, не сможет выносить этого дальше.       Тео тихо смеётся:       — Вы не сможете остановить меня.       Драко обессиленно вздыхает. Он ненавидит Нотта в этот момент. Он ненавидит Грейнджер и себя за то, что не может отвести взгляда от безумного магического сооружения.       — Почему?       — Потому что… — поворачиваясь, Тео пожимает плечами. Он прикусывает нижнюю губу и несколько раз стучит указательным пальцем по подбородку. Будто он ребёнок, которому не терпится подразнить. — Потому что я ваш милый, но уже не маленький гений.       Драко почти сдаётся, когда спрашивает снова:       — Почему ты делаешь это?       Тео отвечает незамедлительно, не оставив возможности подловить на задумчивости:       — Потому что я люблю её.

***

2001 год.

Хогвартс.

Главная штаб-квартира Пожирателей.

      — Повтори.       Тео отвечает механически:       — Позвольте забрать её.       Его голос звучит безразлично, глухо. Если бы кто-то, кто знает Тео, находился бы рядом, видел его, то не осталось бы сомнений — Нотт мёртв. Он умер несколько часов назад и сейчас, здесь, стоя на полу в кабинете такого же мёртвого директора школы — Теодор Нотт не дышит. Его сердце больше не бьётся. Оно треснуло, надломилось ровно посередине, а затем развеялось, словно пыль, которую унесло в неизвестных направлениях.       Он говорит снова:       — Я хочу забрать её. Позвольте забрать её.       Тео не называет её имени. Этого и не нужно, ведь взгляд Тома Реддла плавно скользит от стоящего перед ним на коленях младшего Нотта к Грязнокровке, запачкавшей воняющей маглами кровью пол его владений.       Волдеморт поднимается со своего места, обходит стол так, будто плывёт по воздуху. Из-за его спины появляется голова огромной змеи, которую Том спускает, махнув рукой в сторону лежащей на полу Гермионы Грейнджер.       Тео весь сжимается, когда тонкий раздвоенный язык змеи точечно касается шеи Гермионы. Его челюсть, плечи начинают сильно трястись, словно он продрог до костей. Словно он стоит под ледяным потоком воды, капли которой бьют прямо в мозги и мёртвое сердце.       — Представить только, — подобие губ растягивается на змееподобном лице Лорда, — единственный сын Вальтера Нотта и такие интересные наклонности.       Тео не отвечает. Так проще. Это лучше, чем говорить что-либо, ведь если он откроет рот — с губ незамедлительно сорвётся проклятие, которое может поранить любимицу Волдеморта. Этого нельзя допустить, не сейчас, когда дальнейшая судьба Грейнджер висит на волоске.       — Господин…       — Замолчи! — Тео даже не моргает, настолько ему плевать, что будет с ним дальше. Главное — убедить Волдеморта в том, что он способен быть полезным, тогда он сможет забрать Гермиону. Сможет спасти. — Я должен кое-что проверить.       Сквозь затуманенное сознание в голову Тео просачивается внезапная мысль: Том Реддл никогда не предупреждает. Он делает. Он жесток и беспощаден. Он нарцисс, упивающийся вновь приобретённой властью.       Его «действиям» не нужно подтверждение или одобрение, потому что Волдеморт делает, что пожелает.       Тео даже не подозревает, насколько, оказывается, прав.       Реддл скалится. Два ряда прогнивших, тёмных зубов обнажаются, стоит Лорду раскрыть рот в предвкушении. Он смотрит на младшего Нотта и одновременно направляет свою палочку на Грязнокровку.       Мальчишку, стоявшего на коленях, трясёт. Вибрации магии, враждебной и могущественной, сотрясает воздух. Том забавляется, смотря на попытки этого юнца контролировать собственную энергию и бушующие гормоны.       Он не ожидал подобной реакции от Нотта, молча исполняющего приказы. Том не думал, что в этой семье остался хоть кто-то заслуживающий его внимания, потому что не догадывался о спрятанном магическом потенциале, который оказывается в разы мощнее Вальтера.       Реддл неглуп. Он понимает, что перед ним находится нечто интересное. Нечто, что он может использовать в своих целях.       Том всегда был и остаётся против реформы. Он думает, что, чем старше волшебник — тем безрассуднее уверен в себе. Тем заносчивее и бездарнее он становится. Единственный тёмный маг, сумевший вызвать в Томе долю интереса — это Гриндевальд. В молодых Пожирателях, своих верных последователях, он видит огонь в глазах, желание властвовать и достигать вершин, убивать ради него и приносить победы. Этот огонь давно потух у их отцов и матерей.       Ему вдруг вспоминаются слова старшего Нотта, который уверял его в «способностях» своего сына, желая «продать» его подороже. Однако на тот момент Том не приметил в Теодоре ни грамма того, что могло привлечь его внимание.       — Как интересно, — Реддл опускает красные глаза вниз, смотря на неподвижное тело Грязнокровки.       Нагайна нашёптывает: «Это правда».       Она шепчет о запахе разложения и мертвечины. Однако это не останавливает его, потому что ему нравится видеть, как каждая из костей Нотта ломается от крохотного движения палочки, направленной на Гермиону Грейнджер, Грязнокровку, которая слишком долго вмешивалась в планы, портила всё, чего он добивался.       Друзья гниющего в земле Поттера должны отправиться вслед за ним.       Из палочки Лорда вырывается магия; потрескивающая красная нить медленно растягивается, пока не касается бледной кожи Гермионы.       Том не скупится, он благодушно, словно наслаждаясь, надрезает артерию, ведёт точную линию по контуру шеи, пока не убеждается самолично — кровь не льётся.       — Господин, — голос Нотта заставляет Лорда взглянуть на него, настолько он наполнен яростью.       — Что ты, сын Вальтера, способен дать мне взамен этого окоченевшего трупа? Я думал вознаградить того, кто это сделал. Того, кто, наконец, смог покончить с этой жалкой пародией на волшебницу. Вероятно, ей бы оторвали голову во время заседания, содрали кожу и вытерли об неё ноги. Жаль, но Нагайна не станет есть мертвечину, — Лорд с омерзительной заботой погладил змею по лбу и носу. — Однако она не откажется от того, чтобы разорвать это изувеченное тело и разбросать конечности по месту, в котором Грязнокровка провела больше десяти лет своей никчёмной жизни.       После окончания своего монолога Том смотрит на Нотта в ожидании. Он ждёт вспышки ярости, но вместо этого Тео опускает голову и ни на мгновение не задумывается, будто знает ответ заранее, будто он готовился к тому, что Волдеморт попросить что-то взамен.       — Я знаю о философском камне. Знаю, что великие умы алхимиков пытались воссоздать его формулу, но никто не придавал значения предостережению, которое оставил Фламель. Он пытался скрыть некоторые свойства, посчитав их слишком опасными для нашего мира. К тому же, говорят, что камень не найти тому, кто ищет его, преследуя дурные намерения. — Тео качает головой. Он так уверенно говорит о великой и таинственной реликвии волшебного мира, что Том по-человечески хмурится. — Всё это — бред. Камень тянется к силе самого желания, намерениям волшебника, так же сильно, как мы, волшебники, тянемся к палочке — продолжению себя. — Теперь Тео смотрит на Волдеморта: из глаз Нотта, не прекращая, текут прозрачные слёзы, его губы, щеки и подборок — красные и опухшие от соли. В его глазах Лорд видит готовность унижаться, умолять и, что немаловажно, демонстрировать силу. — Прошу. Отдайте её мне. Я… я верну её. Она не сможет больше помешать вам, и никому другому. Я буду контролировать её. Буду заботиться о том, чтобы она не стала помехой. Она останется только со мной, вы даже не будете знать и слышать о её существовании. Я смогу совместить в себе два сильнейших проклятия, придуманных волшебниками. Она будет подчиняться, не сможет навредить… Я знаю. Знаю, что смогу это сделать, господин.       Том прерывает его:       — Она станет ходячим трупом. — На самом деле Лорд делает подобный вывод лишь потому, что знает — Нотт говорит правду. Очень давно, разделяя свою душу на кусочки, он слышал, что Философский камень способен не только воскрешать, но и «оживлять», не возвращая душу и сознание в тело.       Том едва сдерживает грубый смех, когда говорит:       — Эта безответная, юношеская любовь… Даже в сердце чистокровного волшебника проникла эта мерзость и отравила его до такой степени, что он готов пожертвовать внешним видом Грязнокровки, превратив её в инфернала?       — Когда я найду способ вернуть её в прежнее состояние, я стану полезен для вас, господин. — Лицо Тео преображается, будто он заведомо уверен в своём успехе. — Я смогу вернуть и других, тех кого убили члены Ордена. Или убьют. Тогда у вас не останется сомнений в том, что все волшебные существа, мировой совет магов, министры разных стран преклонят головы перед вашим могуществом.       Впервые Тео видит заинтересованность на лице Тома Реддла. Такую явную, что он почти облегчённо вздыхает, встаёт с колен и наклоняется над Гермионой под пристальным взглядом.       Он тут же поднимает её на руки, только успев услышать смехотворное:       — Убери эту грязь.       Аппарируя с возлюбленной на руках, Тео повторяет про себя:       Ты вернёшься ко мне.       Я спасу тебя и спрячу.       Мы вернёмся домой. Вместе.       Тео не задумывается о том, что держит в руках холодный труп. Эти мысли покидают его голову, на их место приходят новые: странные, пугающие и сумасшедшие.       Он не думает о том, что Гермиона Грейнджер умерла сегодня, исключает эту возможность на корню, приговаривая:       — Тебе нужно лишь немного больше времени для отдыха. Ты ведь знаешь, насколько я терпелив. Поэтому не стоит волноваться. Ты должна выспаться. Сделай это для меня, милая.       Опустив тело Гермионы на постель в своей комнате, Тео обхватывает её ладонь и прикладывает губы к холодной коже, пока его магия исходит волнами, распространяется в пределах поместья, окружая их защитным куполом.       Тео стирает из своей головы воспоминание их последней встречи. Стирает интонацию голоса, стирает прозвучавший ужас ее последних слов:       — Не приближайся!

***

Двадцатью тремя часами ранее.

Территория военной Британии.

Министерство магии.

      Не успев как следует приземлиться после перемещения, Тео принимает на себя удар отбрасывающего заклинания. Резко ударившись о каменную стену плечом, он опускается на корточки, сжимает зубы и мычит через плотно сжатые губы. Окружив себя мощным Протего, он вновь аппарирует, оставляя после себя шлейф чёрного дыма.       Взгляд Нотта расфокусирован. Он слышит свист заклинаний, слышит последствия наложенных проклятий, он слышит отчаянные крики и вопли людей.       Быстро перемещаясь, окружённый магической завесой, по тому, что осталось от Атриума Министерства, Тео замечает блеск серебряной маски и быстро направляется в сторону спрятавшегося за разгромленной каменной колонной Пожирателя.       Приземляясь, Нотт слышит чавкающий, отвратительный звук и опускает голову: под его подошвой лопается чьё-то глазное яблоко. Он стоит в луже крови и чего-то, похожего на куски кожи. Он переводит взгляд и видит, как тёмное проклятие дожирает палец, оставляя от последней фаланги лишь кольцо, похожее на обручальное; он видит, как одно из обезглавленных тел всё ещё дёргается в конвульсиях, словно рыба, выброшенная на сушу.       Это не похоже на битву волшебников.       Это смахивает на смертельную схватку диких животных, которых заперли в клетке.       Пожиратель, которого заметил Тео с воздуха, повёрнут к нему спиной; он сидит на заднице, обхватив руками полуразрушенную колонну. Человек дрожит как маленький оленёнок, который осознаёт, что его привели на убой.       Тео шагает вперёд и хватает его за капюшон мантии. Пожиратель, хоть и трясся и скулил подобно ребёнку, не теряется и мигом направляет на Тео палочку, которую тут же выбивают из руки!       — Экспеллиармус! — Скрипя зубами, говорит Нотт. Его тело словно огнём охватывает, желание оторвать ублюдку голову, который посмел тыкать в него своим подобием оружия, кипятит мозги и магию в крови.       Тео втягивает воздух через нос. Он разберётся с этим позже. Времени на показательное выступление за прикосновение к своему телу совершенно не осталось. Он слишком взволнован, потому что всего этого не должно происходить.       Тео смотрит на перекосившуюся маску Пожирателя и толкает того в стену.       — Когда это началось? — Осматривая немыслимое количество трупов, спрашивает он. — Где остальные?       Пожиратель мямлит так тихо, что едва слышно. Сверху на них сыпется пыль.       — Громче! — Взмахнув палочкой, Тео срывает маску с пожирателя, лицо кажется ему знакомым. На самом деле он даже не задумывается над тем, кто он такой. Всё потому, что его глаза продолжают искать лишь одного человека.       — Во время собрания эти ублюдки, — безымянный Пожиратель сплёвывает на пол, — эти грязные крысы пытались проникнуть в Отдел Тайн.       Тео соображает быстрее, чем тот успевает договорить о цели визита Ордена в отсутствие дюжины Пожирателей.       Весь отряд, в который входил он, Малфой, Мальсибер и другие, отослали в другую страну.       Том Реддл хоть и одержал победу здесь, в Британии, забрав жизнь «Избранного» мальчика, он всё ещё остаётся угрозой для других стран. Поэтому он отослал тех, кого не жалко, прямо в лапы иностранных волшебников, которые отдавали все силы на сопротивление.       Он даёт им выбор без выбора:       — Сражайтесь за меня, покажите, как верны своему Господину, защитите своё право быть главенствующими в этом мире. Или будьте убиты врагом, потому что такие трусы, как вы, недостойны находиться подле меня, вашего Лорда, познавшего искусство воскрешения и обманувшего саму Смерть.       Так почему же члены Ордена выбрали такое время для нападения? Кто в Сопротивлении знал, что половины тех, кто стоял на страже «закона и порядка Лорда Волдеморта», нет в Британии?       — Вот же!.. Твою мать! — Тео весь скручивается и скукоживается внутри от злости и крайней, блять, недальновидности некоторых идиотов!       Нотт проходит мимо Пожирателя, толкая его плечом. Он что-то кричит вдогонку, пока Тео, переступая завалы, шагает через трупы и на ходу отбивается от летящих в него проклятий.       Ему не требуется много времени, чтобы оказаться в гуще событий. Количеству смертей, заклинаний и удушающего запаха магии нет конца.       Он на взводе, он зол и бесконечно взволнован.       Палочка, зажатая в ладони, ни на секунду не опускается, так и остаётся в положении вытянутой руки. Тео не преследует цели убить кого-то, он отправился сюда только из-за неё. Ему нужно убедиться, что всё в порядке. Нужно увидеть её собственными глазами, иначе всё теряет смысл.       В какой-то момент Тео наклоняется, отстреливаясь от заклинания. Его Протего трескается и крошится.       — Сдохни уже, блять!       Нотт широко распахивает глаза, ресницы впиваются в мягкую плоть века. Он оборачивается в сторону дребезжащего голоса, наблюдает за тем, как рыжая макушка подпрыгивает и кидает в почти исчезнувшую мутную тень нечто похожее на сферу, в которой запечатан огонь.       Уже через секунды Пожиратель кричит, сгорая заживо. Его кожа плавится слишком быстро, демонстрируя сначала мышцы, а потом кости черепа.       Маниакальная улыбка младшей Уизли не сходит с её лица довольно долгое время. Губы Тео поджимаются, кончик носа шевелится, ощущая подошедший слишком близко запах сожжённой плоти и волос.       Он до сих пор не привык к этому смраду. Запах настолько мерзок и отвратителен, что Тео не может себя сдержать — он ощущает нарастающий рвотный позыв, дёргает подбородком и втягивает шею, проглатывая подступающую к горлу желчь обратно в желудок.       От взгляда Тео не укрылось и то, что младшая Уизли его заметила. Не теряя времени, она тянется к поясу, повязанному на бёдрах, и резко отдёргивает новую сферу, которая тут же разгорается ядовито-оранжевым светом в её ладони. Нотт не испытывает судьбу, он сосредотачивается и снова аппарирует, прежде чем запертое в круглой сфере проклятие успевает достигнуть физической оболочки его тела.       В воздухе он сталкивается с другими Пожирателями, которые тёмной тенью направляются к своей цели, подкрадываясь со спины.       Проходит долгое время, перед тем, как Тео решает остановиться.       Он так сильно напряжён, что ему больно.       Возможно, именно так чувствуется изнеможение. Бессилие охватывает его слишком резко, как вдруг…       — Уходи!       Сердце Тео перестаёт биться, стоит услышать знакомый голос. Он быстро меняет направление, приземляется на обе ноги, которые подкашиваются в коленях.       — Ты должна уходить, давай же! — Гермиона тянет подругу под руку, одновременно отбивая летящие в них со всех сторон обломки и молнии магии. — Падма! Живо уходи!       — Подожди, подожди, Гермиона…       — Ты должна, — Грейнджер яростно настаивает. Они потеряли слишком много людей в этом сражении. Для Ордена даже один человек является значимым звеном, но сегодня… Сегодня они не успели спасти уже семерых.       Это число поистине можно считать катастрофой для сопротивления.       Проклятие, пожирающее правую руку Патил, только прогрессирует, оно почти достигло мышц на её предплечье. И тем не менее Гермиона делает то, что может себе позволить сделать, потратив определённое количество времени: накладывает анальгезирующее заклинание, встряхивает последние капли бадьяна из склянки и максимально облегчает чувствительность боли до локтя. Однако это никаким образом не мешает тёмной магии продолжать забирать то, что она считает своим.       Грейнджер тянет руку в карман потрёпанных и грязных штанов, достаёт монету для перемещения, спрятанную в узелок ткани, и протягивает Падме, буквально насильно вкладывая мешочек в её руку.       — Я не могу пойти с тобой, ты же знаешь. — Гермиона умоляюще смотрит на подругу, понимая, что та просто так не оставит её здесь. Но и Грейнджер не может уйти вместе с ней. Там Джинни и Рон, там сражаются Невилл и остальные.       Она не может.       Гермиона трясёт головой, пытаясь сообразить, как поступить дальше. Падма может переместиться одна. Её повреждения не несут предсмертный характер, но чем дольше они находятся здесь, тем сложнее и дольше целители будут восстанавливать поражённые участки кожи.       У членов Ордена есть с собой подобная монета, чтобы каждый мог переместиться в Ракушку, но только в этой части здания разрушен барьер для аппарации. Она не может уйти, не сообщив остальным об этом.       Подняв взгляд на Падму, Гермиона замечает край темного подола, быстро скрывшийся за стеной, позади них. Её глаза медленно расширяются, дыхание спирает, страх, будто змея сжимает её шею.       — Пойдём, — тихо, что непривычно слышать среди оглушающего гула, говорит Гермиона. Дрогнувшей рукой она поднимает ладонь Падмы, готовая вытряхнуть на неё монету. Тёмный взгляд Грейнджер прикован к развевающемуся клочку мантии.       Тео наклоняет голову набок, сверкает маской. Он аккуратно выглядывает из-за угла, и в пустых глазницах, вырезанных в маске, не видно его глаз.       Однако этого достаточно, чтобы Гермиона резко отпустила руку Патил и шагнула от неё в сторону, избегая двойного аппарирования.       Она узнаёт царапины на маске.       Узнает эти руки, пальцы которых подрагивают.       Она выставляет палочку вперёд, направляя её на Пожирателя, который, не торопясь, выходит из-за стены.       Пусть и небольшое, но преимущество — единственное, что она может себе позволить сейчас.       Это может стать ошибкой.       Огромной ошибкой.       Тео видит в Гермионе готовность незамедлительно пустить в ход магию. Он видит настороженность и себя, отражающегося в её глазах.       Этот знакомый, полыхающий огнём взгляд заземляет его настолько, что он готов растечься, словно суп, перед её ногами.       Где-то на периферии они оба слышат звуки пальбы и крики людей; они не уклоняются от падающей с потолка пыли и крошки камней. Они будто в вакууме, который медленно, но целенаправленно заглушает посторонние звуки, позволяя им услышать друг друга.       Тео продолжает приближаться, провожая взглядом каплю пота, медленно скользящую по переносице к кончику носа Грейнджер. Он приближается до тех пор, пока палочка, зажатая в руке Гермионы, не упирается ему в грудь. Её губы приоткрываются, но слова не выходят, будто что-то мешает ей, будто что-то горькое, скорбящее и больное встаёт поперёк горла.       Всё меняется в одно мгновение. Меняется быстро и стремительно, когда Тео срывает с себя маску и прижимается к губам Гермионы, игнорируя острый укол палочки где-то в районе желудка. Тео целует её резко и грубо, словно жаждет наказать и заласкать одновременно. И так тяжёлый воздух густеет, забивается в нос и лёгкие, пока он сминает её губы своими, слизывая засохшую кровь и пот. Он прижимается к ней всем телом, обхватывая руками талию. Вероятно, он даже жалостно стонет, поэтому чувствует равносильную силу объятий в ответ.       Гермиона обхватывает шею Тео, тянет его ближе. Ещё ближе. И ещё. Её ноги, как при первом поцелуе с ним, подкашиваются и колени дрожат. Что-то внутри Гермионы рвётся и трескается; она словно тетива, которую держали натянутой слишком долго.       Так бывает, когда нервное напряжение доходит до предела. Так бывает. Она знает, что так бывает, но, понимает, что никогда не привыкнет к эффекту под названием «Теодор Нотт».       Она никогда не привыкнет к его любви.       Она никогда не сможет дать оценку, разобрать, как формулу заклинаний, свои чувства к Тео.       Это просто есть. Это существует, они существуют — уязвимые и любимые, рискуя всем каждый день, рискуя своими жизнями, рискуя своими сердцами, ради этих мгновений. Каждое их взаимодействие ломает барьеры в голове.       Для Гермионы Тео единственный, кого она хочет с каждым вдохом вдыхать в себя глубже и глубже.       Для Нотта, Грейнджер единственная, кому он позволяет проникнуть в свои поры, кровь и сердце. Глубже, глубже, глубже, пробивая самое тёмное и невидимое для других.       Они так долго поглощают друг друга, зализывая раны, прося прощение, признаваясь в любви, что время, кажется, начинает, будто назло им бежать быстрее.       — Ты хоть знаешь, м-мх… как сильно… Ох, блять!.. Заставила меня понервничать?!       Словно в доказательство, Тео сжимает её в объятиях до боли.       — Я не знала. Этого не должно было случиться сегодня. — Гермиона отстраняется, чтобы посмотреть в лицо Тео. Она прикасается вспотевшими ладонями к его щекам, большими пальцами обрисовывает контур распухших от поцелуя губ. Его глаза — её чёртова слабость. Она тонет в них, без сожалений, погружается в самое непроглядное из морей. — Прости.       — Ни одному твоему, блять, слову не верю. — Его голос хриплый и жалостливый. Настолько он цепляет душу Грейнджер, что она не может сдержаться — уголки губ против воли рвутся в вверх.       Тео, проще говоря, сейчас смахивает на щенка, который потерял любимую игрушку. Конечно, злостный хозяин некоторое время играется с ней и возвращает обратно, но только Нотту от этого не становится легче.       Гермиона опускает голову, лбом упирается в плечо Тео. От него пахнет магией и пылью. Оба тяжело дышат, в попытках надышаться друг другом, ведь понимают — опасно. Сейчас опасно всё, на самом деле. Опасно даже то, что они стоят так близко друг к другу посреди поля сражения.       Тео, словно считывая мысли Гермионы, целует её в шею, успокаивает мягким поглаживанием по спине. Он не может оторваться, не может разжать руки и не может позволить себе отпустить её сейчас.       Он просит, сам не зная у кого, ещё немного времени, потому всё, что они заслужили, не может ограничиться тайными встречами в его поместье или в местах, непригодных для посещения такой девушки, как Грейнджер.       Он просит ещё немного времени для них.       Это началось до войны. Это не могло закончиться вначале и не может быть закончено сейчас.       Они добрались до скелета друг друга, оставили свои имена на каждой из костей.       Острое, нежное, болезненное, страстное и пугающее — это всё они.       Когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь их разговоры и затуманенные войной мечты станут явью.       — Ты никогда не ругался так много.       Гермиона шмыгает носом, поднимая взгляд на Тео.       — Я никогда не находился так далеко от тебя, во время очередной облавы.       Можно подумать, что Тео зол, но Гермиона так хорошо его знает, она выучила его как собственное сознание — Тео не злится. Он растерян и полон самобичевания. Чувство недостаточности или заведомо придуманного в своей голове проигрыша — прогрызает его. Всё потому, что он не может проиграть. Не может облажаться.       Гермиона принимает эту часть его, как саму себя. Именно поэтому она полюбила его — самоуверенного, иногда суетливого Нотта.       — Кингсли мёртв. — Брови Тео непроизвольно сходятся у переносицы. Он немного отстраняется от неё, заглядывая в глаза.       — Как ты?       Этот вопрос не несёт в себе и крохи заботы о Бруствере. Когда-то это должно было случиться. Они не раз обсуждали этот момент и приходили к одному и тому же мнению: Кингсли стал самонадеянным и безрассудным. Гордыня сломала его в итоге как и других, затянув их в пучину человеческих слабостей.       Гермиона некоторое время не отвечает. Тео видит слёзы на её ресницах и, протянув руку, убирает их подушечкой большого пальца. Он смотрит на прозрачную каплю, плавно качающуюся на грубой коже, а следом — отправляет себе в рот. Он злится, но не позволяет этому чувству отразиться на своём лице. Он так зол на тех людей, из-за которых его любимый человек льёт слёзы.       Иногда Тео пугают подобные мысли, но сейчас не время для самоанализа.       Он наклоняется и целует каждое веко Гермионы по очереди, сначала левое, потом правое, и спрашивает снова:       — Как ты, милая?       — Просто… Скажи, что любишь меня.       Война сделала их старше. Их лица не светятся для остальных, и только смотря друг на друга, они ещё могут вспомнить, каково это — просто жить, просто обнимать и любить, на мгновение забывая об ужасах, с которыми они могут столкнуться в любую секунду.       Они нашли друг друга достаточно рано и в то же время слишком поздно. Их словно крюком притянуло тогда, когда вселенная вдруг решила, что они необходимы друг для друга.       Поэтому сейчас, это единственное, что Тео может ей дать.       — Я люблю тебя. — Он целует щёки, нос и брови, не торопясь, но скрупулёзно отсчитывая про себя секунды, что они могут разделить между собой. — Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. Так сильно люблю тебя, что иногда мне страшно осознавать, насколько ты нужна мне.       Гермиона мысленно улыбается, прижимаясь к высокому, стройному телу Тео. Она вспоминает маленького мальчика, который долгое время смотрел на неё с точки интересной диковинки, которая встала наравне с ним в учёбе и тяге к неизвестному. Она вспоминает, каким гордым и свирепым выглядел Тео, когда она беззастенчиво влезла в его пространство и потребовала объяснить, почему он считает себя чёртовым королём таблицы рейтингов.       — Потому что я — лучший. Я умнее. Тебе этого не понять, — говорил он, на что Гермиона кипела изнутри и действительно не понимала.       Она закрывает глаза и с грустным, серьёзным лицом впитывает в себя его слова, словно губка, которая после их расставания будет подпитывать её, не позволяя свалиться с ног.       — Хочу домой.       Тео поглаживает её по спине. В его мыслях они на самом деле дома. Гермиона в красивом лёгком платье, после сна спускается на первый этаж и помогает одному — нет, двум — эльфам с завтраком, а после направляется в лабораторию Тео, где он спит, сидя на стуле и опустив голову на стол. К его щеке, возможно, прилепится какая-то дрянь, которая разольётся по столешнице, и важным наработкам, записанным ужасным почерком на пергаменте.       — Знаю, — в голосе слышится тоска, которую не удаётся скрыть. Он крепко обнимает Гермиону. — Милая, мне пора. Свяжись со мной, когда…       Гермиона не слышит Тео.       Она всем телом напрягается, от макушки до кончиков пальцев, застывает.       — Не приближайся!       Гермиона пронзительно кричит, и Тео ощущает сильнейший толчок. Его отбрасывает применённое к нему, отталкивающее в сторону больше чем на десять футов. Всё это происходит так быстро, что он только и успевает увидеть, как зелёный луч, летящий в грудную клетку Гермионы, разбивает её — сияющий, жёлтый, яростно вырывающийся из палочки.       — Остолбеней!       — Авада Кедавра!       Выкрикивают одновременно мужской и женский голос.       Тео наблюдает за тем, как ноги Гермионы неестественно быстро сгибаются в коленях, как её тело замертво падает на землю. Палочка катится, выскользнув из ладони, голова медленно поворачивается в сторону Тео. Её глаза и рот открыты. Она всё ещё смотрит на него. Только теперь её ресницы не дрожат.       Стремительно от лица отливает персиковый цвет, на его месте появляется холодный.       Всё это время Тео смотрит на неё. Несколько долгих секунд он не отводит взгляда:       Вставай.       — Вставай, — говорит он.       Здесь так холодно и грязно, почему ты продолжаешь делать это?       Тео не обращает внимания на Пожирателя, который направляет на него палочку и говорит:       — Ты! Ублюдок! Как ты посмел, а?! С Грязнокровкой! Как ты посмел предать Его!..       У Тео вывернута лодыжка. Он чувствует эту боль, чувствует, как никогда раньше. Его рука словно сама по себе тянется вперёд — к ней. Его пальцы дрожат. Он пытается произнести слова заклинания, чтобы притянуть Грейнджер к себе. Не выходит. Его губы трескаются от сухости. Пальцы другой руки скребут землю, под ногти забивается грязь и осколки.       На лице Тео нет ни злости, ни скорби, ни печали.       На нём вообще ничего нет, не отображается ни одной эмоции.       Будто его сознательная часть отключилась в момент её падения, оставив лишь физические возможности передвигаться и дышать.       — Милая? — его голос хрипит, будто он не разговаривал больше недели.       — Ты меня вообще слышишь, мать твою?! — Амикус подходит к нему слишком быстро. Тео не готов к тому, что он нанесёт удар ботинком в живот. Не успев закрыть рот, он прикусывает язык, и кровь, попавшая на язык, подаёт сигналы в мозг.       Вставай.       Вставай.       Тео зажмуривается и еле слышно призывает свою палочку, которая мгновенно ложится в раскрытую ладонь. Магия течёт, устремляется в его кончики пальцев и оружие.       Тео с силой отворачивается от Гермионы, смотрит на Амикуса, и в его взгляде есть что-то, от чего Кэрроу на мгновение мешкает. Этого времени достаточно. Пожиратель не успевает произнести и слова, как в него летит Непростительное, опережая любые попытки обезопаситься.       — Авада Кедавра.       Вероятно, это было самое простое и тихое проклятие, сорвавшееся с губ Тео. Тело Кэрроу падает на пол, складываясь пополам.       Безобразно и неуклюже. Совершенно не так, как… Тео поворачивается, — Гермиона всё так же смотрит на него, а он на неё. Её взгляд и тело не сместились ни на дюйм.       Он думает:       Не так.       Это совсем не похоже на то, каким выглядел Кэрроу.       Это совсем не похоже на «конец».       Тео садится ровно и разрывает ткань на своих брюках: кость на лодыжке распухла и будто бы съехала в сторону. Выглядит не тем, из-за чего стоит тревожиться. Он со злостью, проклиная давно данное обещание: — «сначала заботься о себе, потом всё остальное», вправляет её простым заклинанием, встаёт и направляется к Гермионе.       Некоторое время Тео просто наблюдает. Он спокоен, но что-то под его кожей дёргается и бушует. Он подавляет это ощущение как может: стискивает зубы, сжимает кулаки, жмурится, прогоняя лишние мысли. Это помогает. Помогает ровно настолько, чтобы он без проблем опустился на колени перед Гермионой.       Он не плачет.       Не скорбит.       Он даже не задумывается о том, почему ничего не чувствует.       Как-то неуклюже, неаккуратно он садится на землю, раздвигает ноги и подтягивает Гермиону ближе за плечи, укладывая её голову себе на бедро, немного сгибая ногу в колене.       — Холодно, — голос Тео звучит ласково и тихо, пока он запускает пятерню в её волосы и массирует заледеневший затылок.       От него волнами исходят магия. Она направлена на создание щита, который постепенно окружает их, на невидимую и заглушающую посторонние звуки стену. Он выдыхает, чувствуя, как волшебство течёт по венам, но ни на секунду не отводит взгляд от посеревшего лица.       Разве можно быть ещё бледнее, думает он, и, подняв палочку, вычерчивает руны, которые тут же меркнут, не успев воздействовать.       Тео хмурится. Он должен согреть её, должен поделиться с ней энергией. Должен сделать хоть что-то. Он не может просто смотреть на то, как она становится ледяной глыбой в его руках.       Его губы дёргаются, будто сам его организм пытается донести до него какую-то мысль, которую он глупо продолжает отвергать. Он доверяет своему чутью, верит своей магии, поэтому вместо создания согревающего, он направляет палочку на Гермиону, наблюдает, как из кончика медленно исходят нити магии, прикасаясь к бледной коже.       Он говорит:       — Я больше не могу согреть тебя, милая. Но я должен… должен попытаться сделать кое-что другое, хорошо?       Тео ощущает, как тело, сосуды и мышцы Гермионы дюйм за дюймом поглощает заклинание, которое они придумали вместе, кажется, очень давно. Она становится тяжелее, её глаза закрываются, словно кто-то помогает это сделать, и Тео опускается спиной на землю. Очень медленно, потянув Гермиону за собой.       Из-за непривычной тяжести её тела он чувствует собственное биение сердца. Слышит удары, дышит, вторя им, и, редко моргая, смотрит в потолок, обхватив руками тело возлюбленной.       — Давай побудем вот так немного, ладно?       Долгое время он лежит на холодной земле, не слыша звуков вокруг. Его разум плывёт по воспоминаниям. Их воспоминаниям. Они яркие, такие живы и настоящие, что он не может вспомнить себя прежнего. Себя без неё, без Гермионы Грейнджер.       Она врывается в его жизнь в юбке наперекос. Злая и растерянная, но такая смелая, что Тео едва ли не проглатывает язык, когда видит её…       — Что это было?! — Она кричит громко, бросая свою сумку на стол в библиотеке.       У Тео нет слов. Только его левая бровь приподнимается. На лице одиннадцатилетнего ребёнка это смотрится довольно комично и глупо, но разъярённая и лохматая девчонка перед ним выглядит явно не лучше.       — Ты не умеешь говорить? Я к тебе обращаюсь. Ты был не прав! — Она прямо-таки пылает.       Тео фыркает на это замечание в ответ и утыкается носом в учебник, который кажется ему явно интереснее, чем какая-то гриффиндорка, слетевшая с катушек.       Гермиона совсем не ожидает подобной реакции, поэтому теряется. Она стоит, как болванчик, с открытым ртом. Ей и возразить-то нечего.       — Знаешь, мои мама и папа говорят, что девушек способны обижать только трусы! — Она хватает брошенную на стол сумку и накидывает ручку на плечо. На мгновение задерживается, смотрит на Тео презрительно, обвиняюще, но её подбородок задран так высоко, что он невооружённым взглядом видит борьбу яростной горделивости и желания сбежать.       Гермиона резко отворачивается и хватается за стеллаж с книгами, пытаясь завернуть за него.       — Если ты будешь так драматизировать, а не пытаться пополнить свои знания, из-за отсутствия которых ты почувствовала себя глупо — так и останешься той, которую подобные слова будут обижать.       Грейнджер застывает на месте, будто её приклеили к полу.       — Ты…       — И я не трус. Я не боюсь жаб. Это ты вся тряслась, когда тебе сказали изъять её печень для зелья.       — Для начала её нужно было разрезать! — Она снова говорит громко, словно повышение голоса должно донести до Тео что-то.       Гермиона делает шаг назад, останавливается возле стола Нотта и немного наклоняется, из-за чего он неожиданно дёргается в сторону.       Грейнджер некоторое время смотрит на него и, фыркая, бросает:       — Тебе точно одиннадцать? Говоришь, как старик! Поэтому рядом с тобой никто не сидит. И я никогда больше не сяду с тобой. Пусть меня накажут! Пусть профессор оставит меня драить котлы после уроков! Кто вообще придумал эти правила, боже! Пусть… Ах! — Гермиона не может справиться с раздражением, срывается вихрем с места и покидает библиотеку, оставляя всё такого же непонимающего, в чём его обвиняют, Тео, наедине с книгой.       Вот что странно: Грейнджер говорила, что не сядет к нему, но чем больше дней проходит с того глупого инцидента, в котором Тео по-глупому принял участие, она всё больше смотрит на него.       Смотрит и смотрит, словно думает, что он не замечает этих её взглядов.       Ему на самом деле всё равно, но что-то в её глазах настораживает Тео. Он ведь человек, он тоже может чего-то остерегаться, пусть и во многих вещах он превосходит других, но он всё чувствует.       Чувствует, как его спина чешется, когда она смотрит на него, чувствует, как волосы на затылке шевелятся, словно кто-то шепчется за его спиной.       Так проходит почти два года.       И Тео до сих пор чувствует.       Он чувствует её рядом и не может не злиться. Период полового созревания берёт своё: он растерян, смущён, а ещё его член постоянно, каждое утро, дёргается. Это ужасно отвлекает от учёбы и злит. Его гормоны, сумасшедшие эмоции, которые он не в силах контролировать, эти взгляды, и непонятно, по какой причине направленная на него неприязнь — всё это ужасно выводит из равновесия.       Он никогда не задевал Грейнджер и её компанию вездесущих гриффиндорцев, не видел смысла встревать в их противостояние с Драко. Кажется, у неё должно быть больше поводов направлять свою неприязнь и агрессию на Малфоя, нежели на Тео, однако она этого не делает, что просто выводит Нотта из себя.       Именно тогда он срывается.       Когда Грейнджер в очередной раз находит его в библиотеке, садится за стол, стоящий по левую сторону от стола Тео и будто бы назло делает абсолютно всё громко: перелистывает страницы, стучит пальцами по столешнице, царапает пером по пергаменту.       — Мерлин. — Тео закатывает глаза и трясёт головой, сбрасывая закрученную в спирали чёлку со лба. — Я что, многого прошу?       Он говорит не так громко, чтобы кто-то услышал, однако одна-единственная помеха — она слышит. И смеётся.       Грейднжер зажимает рот рукой, но Тео видит. Он видит, как её щёки краснеют от едва сдерживаемого смеха.       — Ты сейчас… — Тео не верит. Его глаза расширяются, он говорит, практически заикаясь на каждом слове: — Ты это — надо мной?       — Ты такой напряжённый, Нотт. — Гермиона, хихикая, макает перо в чернильницу и даже не смотрит на него. — Я правда так мешаю тебе?       Тео снова не понимает. И это ужасно, просто ужасно злит его, потому что он всегда понимает. Он знает больше, чем любой другой третьекурсник, но почему же эта ситуация так сильно раздражает его, почему он не может сделать вид, что не слышит и отключиться, как делает обычно?       — Мешаешь. — Он говорит честно, не видит смысла увиливать. — Ты постоянно смотришь на меня, я знаю, я видел. Тебе что-то нужно?       Этот вопрос — привычный. Он привык к тому, что все девочки обращают на него внимание только тогда, когда им нужно помочь. В основном это касается учёбы. Он не выглядит как Малфой или Блейз. В нём нет ничего запоминающегося или выделяющегося.       Тео знает, в чём силён, а в чём слаб.       Привлекательность — не его сильная сторона. Слишком худощавый, высокий, эта причёска не совсем подходящая вытянутому лицу. Ещё прыщи, которые не берёт ни одно зелье…       — Что мне может быть нужно от зазнавшегося и пугающего маленьких девочек мальчишки? Ты слишком переоцениваешь себя, Нотт.       Тео не слышит её. Его рука тянется к подбородку, он трогает свои щёки и ему… неприятно.       Неприятно по трём причинам: сухая кожа, старуха-обманщица, которая продала ему бесполезный набор ухода за лицом, стоимостью тридцать пять галлеонов и…       Это сейчас он…       Он недоволен собой?..       Он хоть когда-нибудь был недоволен собой?       Хоть когда-нибудь в его голове возникала мысль о том, что он выглядит плохо? А если сказать точнее — он вообще думал о своей внешности в ключе непривлекательности и недостаточности?       Что происходит?       — Что… — Тео подскакивает со своего места, и Грейнджер, быстро среагировав, направляет палочку на падающий стул. Она рефлекторно прищуривается, ожидая громкого звука после удара об пол, но когда открывает глаза, то видит: Нотт исчез.       — Эй, — Гермиона смотрит вслед исчезнувшему слизеринцу. — Значит, когда твоего друга бьют при тебе в нос, ты даже пальцем не шевелишь, а когда задевают твоё эго, говоря правду, ты вот так сбегаешь? Трус!       Тео, прислонившись спиной к каменной стене между стеллажами с книгами, даже не дышит. Гермиона буквально пролетает по воздуху мимо него, мрачно и злобно бормоча что-то себе под нос.       Его сердце стучит, словно ненормальное. Ему приходится приложить руку к груди, потому что это ощущается, как что-то совершенно безобразное, способное принести одно расстройство. Это не похоже на явную тревожность или что-то типа того.       Это не похоже на переживание из-за полученной оценки.       Не похоже на ощущения после часовой лекции нравоучений от отца.       Это вообще ни на что не похоже.       Тео прикусывает себе язык, присаживаясь на корточки.       — Мерлин…       Ему хочется плакать.       Он сжимает бёдра и старается дышать ровнее, считая про себя пикси, которых не торопясь обезвреживает. Он думает о воняющем загоне клювокрыла, думает о том, как громко кричит корень мандрагоры…       Тео перебирает воспоминания о мерзких и противных вещах, потому что представлять красное лицо Грейнджер, кусающую губы, и чувствовать стояк к штанах — выше его сил.       Этот день становится днём похорон его спокойной жизни.       Этот день стал началом отмирание его нервных клеток.       Гермиона становится синонимом раздражения, влечения и смятения.       Он сам того не замечая, начинает ждать и одновременно бояться её появления в библиотеке.       Тогда он понимает, что Грейнджер на самом деле невероятно смелая. Или глупая. Он не совсем определился с тем, какое определение дать её поступку, когда она садится напротив него.       В какой-то момент они начинают разговаривать.       — Нет ни одного человека в этой школе, который мог бы читать громче тебя.       Тео говорит спокойно. Всё потому, что он сомневается в своей адекватности. Одновременно с тем, как Гермиона отвечает, он задумывается — всё ли в порядке с его головой? И почему вдруг ему кажется, что её неспособность усидеть на месте больше минуты забавной?       — Ты можешь уйти отсюда!       Они и правда не ладят.       Они такие разные, совершенно не настроенные на коммуникацию друг с другом. Каждое слово, сказанное им, воспринимается чуть ли не нанесённым личным оскорблением.       Каждый ответ, данный Гермионой, кажется Нотту доказательством того, что она и правда ненавидит его.       Так продолжается какое-то время.       Так продолжается довольно долго, но Тео всё чаще ловит себя на мысли — он привык чувствовать её рядом. Чувствовать её взгляд и неприязнь, желание поспорить или доказать свою правоту.       Это как-то по-извращённому подпитывает его. Каждое столкновение, каждый прищур и проклятия, которые Грейнджер про себя проговаривает, посылая в Тео, прибавляют в нём энергии.       Что его по-настоящему удивляет, так это её слова, сказанные будто в никуда:       — Мы не можем делать это вечно.       Тео давно не слышал её голоса. Он опускает баррикаду из книг, которыми отгораживается последние месяцы и видит проявившуюся усталость на лице Грейнджер.       Странно, но он не замечал этого раньше. Возможно, дело в том, что она выматывается, помогая Поттеру на соревнованиях. Возможно, он настолько измучил её своим присутствием, что она решила порвать с ним.       Сказать по правде, рвать нечего, но для Тео эти встречи стали чем-то настолько привычным и обыденным, что он чувствует неприятный холод, кусающий за спину, когда представляет, что «это» может закончиться.       — Почему ты такая?       Гермиона оставляет его без ответа. Она, кажется, удивлена его вопросу, но почему-то поджимает губы и опускает взгляд в книгу. Тео видит, как медленно краснеют кончики её ушей.       Тео отмахивается от мысли, что его сердце неприятно колет и ускоряется.       Последующие недели он думает о том, что облажался. Ему не следовало говорить с ней, ему не следовало задавать странные вопросы. Ему вообще не стоило подавать даже вида, что он хотя бы каплю заинтересован положением её дел.       Грейнджер ушла от него. Она заходит в библиотеку, заходит довольно часто, но не достигает «их» зоны. Он не чувствует её взгляда. Лишь изредка ему удаётся поймать её за этим делом, когда она совершенно этого не ожидает. Даже тогда она смотрит на него долго, не отворачиваясь и не прерывая зрительный контакт до тех пор, пока рот Тео не открывается. Он ничего не собирается говорит, но что-то хочет вырваться из его сердца. Он не хочет этого делать, и Грейнджер, будто осознавая это — уходит.       Она снова бросает его и ему становится плохо.       По-настоящему — плохо.       Он становится раздражённым и теряет концентрацию на уроках.       Он всё больше и больше задаётся вопросами: что могло произойти с ней тогда, почему она прекратила приходить, он сделал что-то не так, или ему нужно было проявить больше дружелюбия?..       Он топит себя в болоте странных эмоций, пытаясь понять хоть что-то. Что это за чувства, что за тревожность и почему он сам ищет её в толпе, почему злонамеренно задевает её плечом, но остаётся проигнорированным.       А потом он видит её на балу. Видит, как она танцует с Крамом. Кажется, его грудь и желудок горят; там глубоко бурлит и пенится горечь, пока он смотрит, смотрит и смотрит, словно какой-то вуайерист-мазохист.       Он сжимает ладонями пиджак, который ему вручил Малфой, отправившись с какой-то француженкой на балкон, и чувствует желание сплюнуть на пол.       Тео в таком замешательстве, в таком ужасном беспорядке, что не замечает, как оказывается на выходе из Большого зала. Лишь свежий воздух, ударивший в лицо, немного приводит его в чувства.       Он лезет в карман пиджака друга и вытаскивает сигареты. Он долго думает, прежде чем достать одну и понюхать цилиндрическую форму фильтра.       Запах отвратительный, но Тео так хочется сделать что-то такое, от чего ему стало бы легче.       Он так сильно хочет что-то сломать, ударить, закричать или, наоборот, забиться в угол и совсем ничего не говорить.       Сумасшествие какое-то.       Принять факт того, что он ощутил ревность — Тео не может. Это слишком сильно ударит по его самолюбию. Это сильно возвысит Грейнджер, которая и так слишком частая гостья в его мыслях. Он просто не может позволить себе думать о ней, как о причине собственного замешательства.       Не может, но думает.       Ведь когда он, стоя под лестницей, видит, как она покидает зал, плачет и несётся, несётся куда-то, сломив голову — всё, о чём Тео думает:       «Я хочу поймать тебя»       Он поймает её и потребует ответы. Он спросит, что она делает, как её удаётся так сильно проникать в его голову, что ни о чём другом он не может думать. Он клянётся себе, что не упустит возможности потребовать с неё ответов.       В итоге: Тео не догоняет её, но провожает до портрета «Полной дамы», нервно вытирая вспотевшие ладони о свои брюки.       Грейнджер целует его спустя двадцать три дня.       Она целует его, пихая язык в рот, будто пытается съесть.       Они целуются в туалете, вдыхая пыль и пропитываясь влажностью воздуха.       Пока Гермиона поедает его губы, он до сих пор слышит её слова в своей голове:       — Ты можешь просто сказать, что я нравлюсь тебе! Тео, ты! Ты… — Гермиона подходит к нему близко. Так близко, что, если бы они были одного роста, их носы бы касались друг друга. — Ты можешь просто сказать, что любишь меня.       Тео и правда может так сказать.       Он может, но не видит смысла.       Последние недели он провёл, онанируя на фантазии о губах, запахе и теле Грейнджер каждую ночь.       Он обнимает её в ответ, поражаясь её смелости, прямо как в первую их встречу, и берёт инициативу в свои руки, не допуская хотя бы мимолётной возможности того, что она снова сможет оставить его.       Тогда он понимает, что живёт.       В то же лето он находит дома старый фолиант, в котором рассказывается о философском камне.       Спустя ещё год, Тео впервые приглашает Гермиону к себе, пока его отец уезжает в длительную командировку.       Они занимаются любовью, они стесняются, боятся, рискуют и живут.       Они любят.       Как-то во время чтения, он так сильно увлекается, что не замечает подошедшую сзади Гермиону.       — Где ты нашёл эту книгу? — Он так хорошо изучил её за проведённое вместе время, он так много знает оттенков её голоса, что слышит лёгкое беспокойство, которое она пытается скрыть за мягкой улыбкой. — Тебе… тебе это интересно?       Может, проблема в том, что Тео всегда старается быть с ней честным?       Он крутит книгу в руках, показывает Гермионе форзац с изображением фиолетового и огранённого со всех сторон камня.       — Разве может быть не интересна жизнь после смерти? Что бывает, когда возвращаешься к жизни, после остановки сердца? Есть ли тот свет, о котором говорится в магловских источниках? Мы ведь никогда не смогли бы узнать этого, не будь у нас возможности побывать на той стороне. Даже призраки, обитающие в школе, не знают этого. Думаю, если бы у нас был этот камень, то мы могли бы использовать его…       Гермиона с нервным смешком прерывает его:       — Ты всегда слишком впечатляешься чем-то таким… странным.       — О-о, думаешь? — Тео, чувствуя, как в нём борется желание продолжить обсуждение и обнимать свою девушку, с некоторой жадностью закрывает книгу, откладывая её в сторону, и быстро поднимается, чтобы поймать Гермиону за талию и приподнять. В ответ она обнимает его за шею. — Ты моя главная странность, Грейнджер.       — Правда?       — Правда.       Тео счастлив.       Он так счастлив, что его рот болит от улыбки.       Он не может представить чувства сильнее. Не может понять, что заставит его испытать ещё большее потрясение, чем появление Гермионы Грейнджер в его жизни…       Когда Тео открывает глаза, мокрые и одновременно сухие, он понимает, что уже поздняя ночь. Гермиона лежит на нём сверху, его руки будто приклеились к холодному телу. Защитный барьер, созданный им несколько часов назад, всё так же рябит в пространстве.       Он гладит Гермиону по волосам, говорит тихо, словно боится разбудить:       — Сейчас мы отправимся в одно место, хорошо? А потом… потом я заберу тебя домой.