Посредственно

1 Бриджит фон Хаммерсмарк знает: она посредственная актриса и посредственная шпионка. Но она действительно старается. Она на самом деле пытается сделать хоть что-то. 2 Бриджит — идеальная кинодива немецкого производства: блондинистая, хорошенькая, глуповатая и улыбчивая ровно настолько, насколько нужно. Чтобы вызвать желание, но не вызвать подозрения. Чтобы о ней знали все, но её не знал никто. Что-то вроде ростовой куклы. Элемента декора. Красивой безделушки. Наручных часов. Не больше. 3 Слушок тут, сплетня там — слова растут, множатся, собираются в огромный липкий ком недомолвок, и Бриджит держит их в руках, будто самое ценное сокровище. Возможно, так оно и есть. Один человек однажды сказал ей, что в фактах легко запутаться, а слух — будь то правда или ложь — выдаёт с головой. 4 Бриджит, в принципе, с ним согласна. Поэтому держит ухо востро, красиво курит сигаретку за сигареткой и улыбается, пока немецкое кино судачит и шепчется. Бриджит в курсе всего. Она плавает в море, полном домыслов, пересуд и недомолвок. Бриджит чувствует себя акулой. Никто из этих говорливых, длинноязыких, злословных дураков не понимает, насколько она опасна. 5 Кроме, может быть, Ганса Ланды. Он уделяет ей исключительное внимание. Особое внимание. Такое не получали в своё время даже те актрисы, на которых штандартенфюрер положил глаз. И Бриджит ли не знать, сколько их было: десятки, сотни, тысячи одинаково блондинистых, хорошеньких и улыбчивых дурочек. Думается, ещё немного, и она войдёт в их число. Если уже не вошла. 6 Бриджит его боится. Ланда улыбается ей — чаще, чем другим. Ланда смотрит на неё — чаще, чем на других. Ланда говорит с ней — чаще, чем с другими. Ланда уделяет ей внимание, так много внимания, что это плохо, очень плохо — Бриджит плохая актриса и плохая шпионка, а Ганс Ланда хороший охотник. И не только на евреев. Каждый их разговор — это допрос. Поцелуй в руку ощущается пыткой. Взгляд глаза в глаза — угрозой. Его комплименты — это пальцы, поднимающие вуаль с её лица. Для Ланды нет запретов. Его встречают приветливо открытые двери. И гостеприимно раздвинутые ноги. 7 И Бриджит не решается стать исключением. Подстилает себе соломку на случай провала. Все знают (слухи, сплетни, шепотки; накрашенные алым рты, похожие на свежие раны, едва ли не пачкают её ухо помадой, когда очередная блондинистая, пропахшая табаком и грязью дамочка, говорит о том, что штандартенфюрер балует её, замечает её, обхаживает её) о том, что Ганс Ланда снисходителен к женщинам, которые делят с ним постель. Никаких минусов. Сплошные плюсы. Бриджит обжигает пальцы сигаретой. 8 И это правда. Бриджит не говорит ему «нет» и получает то, что заслужила: информацию. Такую, ради которой и умереть не жалко. Они говорят о «Гордости нации», о будущем запрете курить женщинам и о том, что на некоторых приёмах так скучно, что можно убиться об стену. Ганс предлагает скрасить её вечер. Бриджит соглашается. Он уводит её в ночь куда раньше, чем положено даже тем, кто планирует заняться сексом на первом свидании. 9 — О, это будет не просто премьера, милая фройляйн, — в салоне автомобиля дико душно, а рука Ланды ползёт по кромке чулка, и Бриджит трепещет, держа при себе привычную, въевшуюся до крови улыбку, от фальши которой сводит зубы, — о нет, не от отвращения. Ей нельзя испытывать отвращение рядом с ним, Ланда умён, Ланда поймёт, поэтому Бриджит его хочет — Бриджит хочет его так сильно, что готова на всё, прямо здесь и сейчас. Она плохо лжёт, но здесь ей вовсе не нужно врать: Ланде явно за сорок, виски подёрнуты изморозью седины, но он умеет обращаться с женщинами, умеет быть очаровательным, внимательным и нежным настолько, что можно притвориться, что его взгляд — пронзительный, цепкий — вовсе не пугает. — И что же такого необычного в этой премьере? — она перехватывает руку Ланды за запястье, придерживая. Да, пускай водитель на них не смотрит, но Бриджит всё равно неловко. Самую малость. Шею обжигает едва заметным, скользящим, щекотным поцелуем. Ланда небрежно накручивает на палец светлый локон, наклоняется всё ближе и ближе, почти укрывая Бриджит собой, и она поддаётся, потому что иначе нельзя. — На неё прибудет сам фюрер. Просто представьте, милая фройляйн, просто представьте… Бриджит замирает от восторга. Бриджит окрылена успехом. Бриджит… Не замечает, что полковник Ланда улыбается, ведь его рот — на её шее, его пальцы — в её белье, и это все, о чем она думает. Но она не знает, что это не все, о чем думает он. 10 Тем больнее получать его разочарование после. Нет, не после секса, вовсе нет: они поддерживают эту странную, тонкую, сомнительную связь ещё бесчисленное количество раз. Ровно столько, чтобы он насытился ей до отвала. До победного. До рвоты. Бриджит говорит «да» Ланде куда чаще, чем что-либо другое. 11 Он улыбается. Бриджит кажется, что об его улыбку можно порезаться. Когда она говорит об этом то Ланда только хохочет, шутливо советует ей быть осторожнее с острыми предметами и наклоняется, чтобы поцеловать — он пахнет хорошим, горьким табаком. И чем-то ещё. 12 Когда Бриджит остаётся на ночь, то Ланда властно устраивает руку на её животе. Она не может спать. Ей кажется, что после его прикосновений остаются пятна крови. Бриджит кажется, что чтобы их отстирать, надо снять с себя кожу, вывернуть наизнанку и надеть заново. 13 Ланда много говорит. Бриджит ловит каждое его слово с открытым ртом, поддерживая все стереотипы о себе: глупая, влюбчивая и безобидная. Это не так. Она хочет, чтобы это было не так. 14 Может быть, она ввязывается в это дерьмо потому, что желает стать кем-то большим, чем заезженной, безвкусной чёрно-белой картинкой на экране опостылевшей, набившей оскомину пропаганды? Бриджит фон Хаммерсмарк — плоха так сильно, что из неё не выходит ни актрисы, ни шпионки, ни верной любовницы. Она меньше, чем всё это. Вот и кусает такой кусок пирога, что не может прожевать. 15 Разочарование Ланды Бриджит ощущает всем своим существом. Оно начинается с его снисходительного, высокомерно-насмешливого выражения лица, продолжает непривычно жёсткой кривизной улыбки и заканчивается его смехом, таким, что становится страшно. Всем. Бриджит — в особенности. 16 — Ганс, — язык не слушается, губы шевелятся едва-едва, и Бриджит не может дышать: ей кажется, что на грудь легла тяжёлая каменная плита. Ровно в тот момент, когда она достала из кармана Ланды подарок. Это было их нередким развлечением: так он дарил ей украшения, а теперь — её же туфлю, и это страшно, это приговор, это конец всего, — Ганс, пожалуйста… Я… Он улыбается. Проводит пальцами по её голени. Едва заметно качает головой. Смотрит, не моргая. — О, милая фройляйн… Не плачьте. Вы всё сделали правильно. 17 Бриджит страшно. Бриджит страшно. Бриджит страшно. 18 — И что дальше? — её глаза блестят от непролитых слёз. Улыбка Ланды — острая, как кинжал. Бриджит режется, а он режет. У него сухая и удивительно горячая рука, знакомая, жадная и жгучая, оставляющая за собой кровь — её, Бриджит, кровь. И литры еврейской. Столько, что можно сойти с ума, считая. — Ну, — Ганс беспечен, весел и доволен собой, — сначала мы немного развлечемся по старой памяти, если вы, конечно, не против, милая фройляйн, а после… А после, как в старой-доброй сказке — просто задушить.