Танец перед сном.

На настенных часах стрелка пробила ровно за полночь, а за не зашторенным окном тускло освещало комнату полнолуние. Вокруг центра тёмной комнаты горели длинные восковые свечи. Робко развернувшись, Николай чуть не опрокидывает одну из них. Его вовремя ловит Достоевский, немного придерживая за талию. Брюнет непроизвольно наклоняется под весом беловолосого, заставляя обоих посмотреть в глаза друг друга. Гоголь видит пару спокойных, с ноткой усталости, аметистовых глаз, направленных прямо на него, в парах сантиметрах от собственного лица. В тоже время Фёдор, наблюдает лишь за одним, синим, чем-то похожим на сапфир, широко открытым глазом. Выпрямившись, Гоголь берёт ладони Фёдора в свои, заставляя того окинуть на него взгляд наполненный ожиданием. — Вы такой любезный, Дос-кун! — разрезая тишину, звонко шепчет ухмыляющийся парень, с прищуром в глазах, и поддаётся в сторону, резко разворачивая Достоевского. Нога шута вновь опасно близка к свечам, казалось, стань он немного дальше, загорелся бы. Однако ему всё равно на такие мелочи, когда он может наслаждаться видом своего, такого растрёпанного, но всё ещё до безумия очаровательного Бога, который каждую секунду пристально наблюдает за ним. Наблюдает. Лишь наблюдает. Не выказывая каких-либо претензий, даёт полную свободу действиям своего верующего. Достоевский же, слегка толкает Гоголя на себя, заставляя отойти подальше от злосчастной, ещё не потухшей свечи. С какого момента подобные ночные встречи стали для них обыденностью? С того, как Гоголь внезапно проник к нему в комнату, и в который раз предложил станцевать? Или когда он, против воли брюнета закружился с ним в обнимку на глазах у Гончарова? Вполне возможно, что правильный ответ знают только эти двое.

***

Руки белоглазого залезли под белую рубашку молчаливого парня. Оглаживая ледяную белоснежную кожу, Гоголь блаженно улыбнулся. Подобные ласки могли вызвать лишь томные вздохи со стороны брюнета, который прикрыл часть своего лица рукой. В какое-то мгновение танец остановился, и Николай повалил Фёдора на его двуспальную кровать. По среди своих ласк, Гоголь вынул одну ладонь, и начал потихоньку снимать саму рубашку со своего Бога. Расправившись с верхней одеждой лежавшего, он аккуратно залез на скрипящую кровать. Обняв такое хрупкое и податливое тело, он не раздеваясь уснул вместе с, почти всегда молчащим, брюнетом. Кто знает, сколько ещё им доведётся вот так вот, легко встречаться на просторах комнаты человека, с аметистовыми глазами?

Конец!