Простолюдинка и принцесса

      Ужин прошёл вполне себе обычно, не считая только того факта, что мы все трое сидели в молчании.       Сначала мне казалось, что мне надо было позарез поговорить с моим другом… Но потом я вспоминала, что мы здесь не одни, — а в присутствии таинственного бывшего пленника Эмбри мне говорить почему-то не хотелось.       Странный, однако, тип, который то ли был тенью во плоти, вернее, почти что тенью бесплотной, то ли мастером, вернее, архимагистром по скрытности.       Или я просто сама накручивала себя и видела скрытность там, где её, на самом деле, и не было?       А было — полное или, хотелось верить, частичное отсутствие разума, а также — полнейшая апатия и равнодушие ко всему, что происходило вокруг.       Несколько раз я пыталась присмотреться к неизвестному, который больше всего был похож поведением даже не на драугра или на зомби, а на кого-то, ещё менее активного…       После чего почувствовала приближение даэдрического повелителя безумия Шеогората с его любимой тарелкой сырной нарезки в руках, мысленно плюнула — и сосредоточилась собственно на своём ужине. Слава всем богам, у меня в тарелке-то уж точно сыра не было.       «Ну, и что? — хихикнул мой собственный внутренний Принц Безумия — А что такого плохого в сыре? Кстати, он у вас сейчас есть… Хочешь — возьми и попробуй. Просто от поедания сыра с ума не сходят!»       «Ой, да пошёл ты. — отмахнулась я — Сама знаю, от чего сходят с ума, а от чего — нет. Заткнись и не мешай мне здесь со своим сыром. И без вас проблем полно.»       Конечно, я знала, что у людей бывает депрессия, и что это — плохо… Правда, у меня самой депрессии никогда не было, — но, как сказал кто-то, не стоит пробовать белладонну красавку, чтобы точно знать, что она вообще-то ядовита.       Я посмотрела на непонятного типа, который казался мне похожим на кого угодно, кроме редгарда или норда, — например, на чудом сохранившегося нормальным (на вид) фалмера, который сначала сошёл с ума, а потом попал к Эмбри, или наоброт, — сначала попал к Эмбри, а потом сошёл с ума, и вздохнула.       Да уж. Чтобы понять, что хорошее — это хорошо, а плохое — это плохо, не надо ни пробовать это на себе, ни давать попробовать другим.       А всё-таки… Как же мне теперь выправлять психику этому эльфийскому белобрысому «прекрасному незнакомцу» — и как определить точно хотя бы его национальную и расовую принадлежность?       Похоже, что он всё-таки был эльфом, но не настоящим же фалмером, в конце-то концов! Вернее, не снежным эльфом, — фалмерами они стали уже потом, после своего, скажем так, «вырождения». Бр-р.       Надеюсь, в реальном Скайриме нам с теми-то встретиться не придётся, потому что оно даже в игре было отвратительно и жутко. А в реальной жизни оно каково? И корусов, их «домашних питомцев», тоже встречать совершенно не хотелось.       «Фалмер», кстати, сохранил базовые знания о том, как обслуживать себя, да и агрессивным тоже не был…       Да и вообще не был никаким.       Глядя на то, как он сидит на стуле, смотря перед собой в пустоту каким-то кукольным взглядом, и из всех продуктов предпочитает есть только хлеб, причём мало, и, похоже, не знает никаких напитков, кроме воды, я подумала, что это…       Это человек, который каким-то образом осознал себя в качестве то ли мебели, то ли предмета, то ли просто чего-то неодушевлённого.       Ушёл в себя и закрылся, ушёл так далеко, что и не дозваться, не достучаться, не вернуть. И, возможно, не факт, что он сам ещё помнит, как он ушёл в себя — и как ему теперь нужно возвращаться назад.       «А что, если он когда-то решил, что ему незачем возващаться? — подумала я — Или не к кому? И где же он теперь остался, причём совсем один? Один — и даже без себя самого?»       Вроде простая мысль… для какой-то другой, улучшенной версии меня, которая то ли начала вспоминать все те книжки, которые она читала раньше, то ли это были остатки сознания Амалии…       Но факт остаётся фактом: меня продрал неприятный озноб, будто мне приснился сон про ледяную прорубь, — и теперь, после пробуждения, по телу крадутся мурашки-разведчики, почему-то обутые в берцы с шипами.       О чём с неизвестным разговаривать — и, главное, как — я не знала, но когда он просто был рядом, разговор не клеился. Ни с ним, ни с кем бы то ни было другим. Да что там, разговор? Даже мысли не клеились!       А боковой взгляд, казалось, был прикован к незнакомцу, который так до сих пор не проронил ни слова и был занят разглядыванием чего-то, недоступного никому. Возможно, и ему самому.       Я предложила ему ещё кусочек хлеба, но «фалмер» к нему не притронулся: я предположила, что, наверное, дело было в том, что Эмбри вряд ли кормил своего пленника регулярно или просто часто.       Насчёт диеты у меня, кажется, вопросов больше не было. Хлеб и вода, — блин, я всегда думала, что это просто речевой оборот, никогда бы не подумала, что такое бывает в прямом смысле слова — и на самом деле!       А пока я занималась осмыслением своего потрясения и прочим, незнакомцу, похоже, всё было вполне себе норм.       Вернее, вполне себе никак, — и это, по большому счёту, не радовало. Конечно, Машутка никогда не была жалостливой и добренькой… но помогать тем, кто нуждается в помощи, это ведь даже для меня нормально, верно?       И только объект моих сомнений, казалось, не был в курсе ничего. И теперь, по окончанию ужина, похоже, тот смотрел куда-то в пустоту и снова видел деревянные стены и дверь, которые отрезали для него путь к свободе.       Отрезали так, что теперь, когда мы с Мареном увели его от Эмбри, это самое чувство свободы уже не «пришить» ему обратно. Ну, и что теперь делать? Что вообще дальше делать-то?       Не знаю, что по этому поводу думал Фарвил, потому что он то ли делал вид, что ничего особенного не произошло, то ли просто что-то обдумывал.       Конечно, можно было спросить его, о чём он думает… Но что-то мешало спросить, — а время шло, и минуты тикали, на часах со стрелками, скорее всего, вообще не существующих в Тамриэле. И с каждой минутой было всё труднее и труднее обратиться к нему и заговорить.       Да ещё и некромант этот, будь он неладен, сидевший под замком на «летней кухне»; казалось, что его там вообще нет…       Хотя, интуиция мне подсказывала, что избавиться от него будет не так-то просто.       На вопрос, а будет ли ему самому легко и просто избавиться от нас, я старательно делала вид, что вообще о таком не думаю, а раз не задаю себе вопрос — то и не найду ответ. Потому что разве можно ответить по поводу того, про что ты себя не спрашиваешь? Ведь верно?       «Кстати, у тебя была просто уйма возможностей, как именно избавиться от того паразита, который теперь в «летней кухне» шлангом прикидывается. — услужливо подсказал внутренний голос — И если бы просто не хотела его убивать…       Кто тебе вообще сказал, что его нельзя было бы убить как-нибудь посложнее? Просто связать, отвезти в лес и там и оставить? Отвезти подальше от дома, доставшегося Амалии в наследство?       Ну, или, например, ты могла бы подготовить его морально к тому, что он сейчас умрёт, — так он точно был если не полностью безобидным, то хотя бы деморализован.       Заставить его копать себе могилу, например, — чем не вариант? А если бы ты при нём превратилась… (от слова «превратиться» стало как-то приятно во всём теле, и в памяти замелькали картины, восхитительные с точки зрения вервольфа) О, так это вообще было бы здорово.       Добыча, которая пахнет добычей… Правда, за ней вряд ли придётся бегать, — но всё равно, хоть что-то.»       Ощущение того, что у меня в человеческом обличье проснулись звериные инстинкты, причём, скажем так, не самые высокие, страшным не чувствовалось: должно быть, два сознания и две крови, человеческая и волчья, уже слились воедино.       Главное — не увлечься и не забыть, кто я. А то мне просыпающиеся время от времени волчьи… наклонности начинают казаться чем-то вроде вредных вкусняшек во время долгой диеты. И знаешь, что это вредно — и не можешь запретить себе чувствовать, насколько это приятно.       «Заткнись, волчья суч… щность. — подумала я — Достала. Я человек, а не волк позорный.»       Перемывая посуду после ужина, я представила себе что-то подобное, вернее, попыталась представить — и вздрогнула, как от холода. И снова, как тогда, давным-давно, во время битвы с нашим первым драконом, изображение было чёрно-белым. И это и был цвет смерти.       Чёрно-белое — и тишина. А кто вообще обещал, что смерть — это весёлый и разноцветный клоун, хохочуший и бьющий в барабан?       Наверное, мы просто неплотно закрыли дверь, когда зашли в дом, или просто где-то сквозит.       Не надо забывать, какое сейчас время — и какие дома: нормальной изоляции и стеклопакетов точно не завезли. Да и потом вряд ли завезут. Вот и строят дома по старинке, как, наверное, уже тысячелетиями строят. И магия на все случаи жизни, в том числе и для обогрева помещения.       Стоя на «кухне», я вымыла и протёрла досуха деревянную тарелку, скорее от задумчивости, чем из-за того, что мне действительно нужно было это делать. Примерно так же я в Моршанске могла чертить ромбики, кружки и прочие геометрические фигуры, когда говорила по телефону или ждала чего-то, а здесь, похоже, я нашла себе аналог этого… занятия.       Потянувшись за чем-то, мелькнувшим в поле зрения и подхватив, — это оказалась доска, на которой мы перед этим резали хлеб, — я случайно задела вытертую тарелку и подхватила её уже в полёте.       Шёпотом чертыхнувшись, поставила всё на места, а именно — подальше от своих кривых рук и лап, чтобы не пришлось постоянно что-нибудь подхватывать. Хорошо хоть, теперь у меня ловкость просто возросла до небес; и не думаю, чтобы обделённые волчьей кровью умели бы при случае точно так же.       «И всё-таки… — я опёрлась о рабочий план и задумалась, покусывая нижнюю губу — И почему только мне кажется, что что-то здесь не сходится? Или, как говорится, вроде и лепится — а вроде и нелепица. А может, оно и не лепится вовсе, просто некому мне об этом сказать? Интересно, что же это могло быть такое?»       Конечно, я если и не видела какие-то несостыковки, это не означало, что я их и не чувствовала, — но что именно шло не так, могла знать только Амалия. Или её самое близкое окружение; знать бы ещё, было ли оно — и если да, то кто именно это был!       И почему-то сдаётся мне, что это был не её папенька; потому что Амалии на вид лет восемнадцать-девятнадцать, а в таком возрасте больше откровенничают не с папами-мамами, а с друзьями и подругами. Блин, знать бы ещё, где их искать — и знать бы, кто они! Потому что в Сиродил мне не хочется вообще…       Мне сейчас нужно будет оставаться здесь, заниматься делами… Своими и чужими, — особенно тем делом, вернее, не-делом, которое сейчас притворялось невидимым за стенкой.       И думать об этом некроманте с радостной и ласковой улыбкой у меня всё ещё не получалось. Философски и расслабленно — тоже.       «Да, ну его нафиг. — малодушно подумала я — У него и так есть всё, что нужно для полного счастья в плену, об остальном подумаем завтра. Надо бы ещё какие-нибудь заклинания вспомнить, и приспособить их с практической точки зрения! Прикладная магия от Амалии-Марии — а что, не звучит, разве?»       Ну, если заклинанием пламени нагреть камни, а потом положить в комнату на что-нибудь такое, что гарантированно не загорится… Да, — но вспомнить бы ещё, где у меня в воспоминаниях Амалии эти самые заклинания хранятся!       Хотя, не думаю, чтобы предыдущая хозяйка моего тела не выучила такое простое заклинание, когда в прошлый раз при встрече с драконом удалось даже изобразить «огненный шар». Хорошо, конечно, что потом и Стая подоспела, иначе мы бы не справились.       Убирая со стола и раскладывая припасы по полкам и по тому месту, которое я назвала «зимним холодильником», я заметила, как Фарвил, оставшись не при делах, решил показать нашему… гостю спальное место. Если честно, я сама не знала, как это правильно сделать; почему-то на ум пришли горничные из отеля, которые показыват посетителям их комнаты.       «Я покажу тебе твою комнату. — прозвучал у меня в голове чей-то приятный и женский голос. Интересно, а будет ли он мне казаться таким же знакомым и в реальной жизни тоже? — Сюда! Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.»       Надо отдать Фарвилу должное, — для него это с самого начала была реальная жизнь, причём единственная, и такая, которую не поставишь на паузу и где не используешь в случае чего быструю загрузку. Но помогло ему, я думаю, всё-таки не это.       «А что, если его призвание — это быть целителем?» — подумала я, глядя, как Марен, осторожно держа незнакомца за руку, показывает ему, что и где находится в каждой комнате, предлагая ему любую постель на выбор.       Получиться-то у него получилось… Вот только наполовину. Причём не на ту, на которую мы рассчитывали, — ни Фарвил, как главное действующее лицо, ни я, как непосредственный свидетель. А что, если он и дальше будет точно так же помогать мне решать возникающие по ходу жизни вопросы?       «Как будто он тебе раньше не помогал.» — шепнула совесть.       А вышло то, что Фарвил добился от неизвестного решения, где устроиться спать на ночь; правда, это была не какая-то кровать из имеющихся в доме в наличии, а простая лавка, стоящая около стены.       Длинная и широкая, — по ширине она скорее уж напоминала сидение кресла, — она всё-таки была деревянной и грубо сколоченной, то тут, то там покрытая какими-то неровностями и деревянными «заусенцами».       Когда я представила себе, что вот на таком кто-то будет спать, я непроизвольно поёжилась. Нет, Маша никогда не была сибариткой; не думаю, чтобы Амалия была ей, — но лечь спать на неровной и корявой деревянной лавке, это скорее уж на какое-то наказание похоже!       Однако незнакомец подошёл к этой… лежанке — назвать её кроватью или постелью у меня язык не повернулся бы даже в шутку, после чего устроился на ней и отвернулся к стене, свернувшись калачиком.       Почему-то я отметила про себя какую-то механичность, заученность его движений, словно неизвестный привык к такого рода действиям, и мне стало жутковато.       То ли от любопытства, то ли от чего-то ещё, я подошла посмотреть, как он там устроился, в надежде получить хоть какую-то реакцию, — и реакции не получила.       Зато — чуть было не отреагировала сама, увидев, что неизвестный пристально смотрит в стену, и в этот момент его взгляд стал чуть ли не более осмысленным, чем тогда, когда он сидел с нами за столом.       — Обалдеть… — выдохнула я и снова спаслась бегством в кухонный угол.       «Нет, — думала я, ожесточённо наводя чистоту и отчищая всё до блеска, — одна я здесь точно не справлюсь. Да и вообще не факт, что справлюсь. Надо будет потом как-нибудь спросить Фарвила, что мы вообще будем делать дальше. Всё-таки… всё-таки он мужчина, он главный, ему и решать.»       Мысль, как ни крути, была какой-то малодушной и трусливой… Но время уже было позднее, дел на кухне оставалось, пришло время ложиться спать, — а мне хотелось придумать для себя хоть какое-то, хоть призрачное, но спокойствие. Обмануть саму себя, раз никто другой до такой заморочки или такой ерунды додумываться не будет.       Я села, крутя в руке кухонное полотенце, и задумалась. Надо бы найти поскорее Стаю и Кодлака, и спросить, как мне теперь избавиться от дара волчьей крови; потому что Кодлак поймёт. Он обязательно поймёт; не зря же он тогда догадался о моей «чужой душе»! Кстати, его дневник мы так до сих пор и не прочитали, надо будет потом исправить это дело.              Кстати, а где сейчас Стая, где Старик? Как они там — и где? Вроде я и в новом доме провела не так много времени, — а ощущение уже такое, словно я здесь провела последнее столетие, и что мимо меня прошли и времена, и эпохи, а я всё сижу и думаю над разгадкой извечных вопросов.       Может, просто нужно лечь и поспать? И именно так если и не всё решится, и если вообще ничего не решится, то хотя бы отдохнуть удастся?       Надеюсь, дар волчьей крови мне спать не помешает… и что на такого рода вещи он всё-таки не распространяется.       Например, — мне никто не говорит про специфичный запах, да я и сама его не чувствую. Не чувствовала и раньше, при близком знакомстве со Стаей, а значит, в реальном мире всё и правда не так, как нам это раньше представляли?       — Мария, может, пойдёшь отдохнёшь? — спросил меня Фарвил, вовремя оторвав от моих раздумий.       Потому что — вот чувствую, что как бы я ни хотела пойти и отдохнуть, в надежде, что за ночь всё рассосётся само, — ничего подобного у меня не выйдет. В том плане, что я просто не лягу спать, а так и буду заниматься всякой ерундой, вроде дел по хозяйству, которые, как известно, не закончатся никогда.       Я с удовольствием легла в постель, постеленную для меня Фарвилом, и блаженно вытянулась, закрыв глаза.       Было так хорошо, что даже показалось, что никаких проблем на самом деле нет, что всё хорошо, — всё уже хорошо, или скоро будет замечательно, и просто так, как и надо. А как же могло быть иначе? Должно быть, постоянный и незаметный уход Марена, его умение навести уют и сделать всё как можно быстрее и лучше, подействовали на меня успокаивающе. Собственно, как и всегда.       И тут, как нарочно, мне приспичило спросить то, что, на самом деле, могло запросто подождать и до утра, и вообще, до завтра, — а то и просто до послезавтра, или какой-то милой и непринуждённой тёплой беседы.       — Фарвил, — спросила я подозрительно, приподнявшись на локте, — а что ты имел ввиду, когда сказал тому типу, что у тебя передо мной какие-то долги? — мне показалось, или мой друг вздрогнул от неожиданности и изменился в лице, или мне это просто показалось?       Игра тени и света, не иначе. Ну, и мы вообще-то устали, и так-то спать пора… но любопытство — оно, как известно, или никогда не спит, или просыпается в самый неподходящий момент.       — Никогда бы не подумала, что ты такой практичный, и можешь подсчитать даже то, на что я и внимания-то не обратила. У меня не было никакого расчёта на благодарность или что-то в этом роде, потому что мне казалось, что между нами расчёты неуместны. — по мере того, как я говорила, я начинала вспоминать, что вообще-то хотела в тот раз обидеться.       А может, и обиделась, только решила отложить этот случай на потом, для более удобной обиды. Или там было что-то другое? А может, если я сейчас расскажу про этот эпизод, то вспомню и то, что считала своей «настоящей» обидой, — не к психоаналитику же мне в Тамриэле обращаться, в самом-то деле!       Я устроилась поудобней и закрыла глаза… и совсем не ожидала, что мой друг решит ответить на этот вопрос, тем более, так быстро. А я на тот момент уже высказалась — и почти что спала.       — Мария… — начал шёпотом Фарвил, и краем засыпающего сознания я почему-то почувстовала, будто прямо этим вечером или этой ночью я теряла что-то, пусть и не такое уж срочное, не жизненно важное, но всё-таки очень и очень дорогое.       — Я… я просто всегда буду помнить, как ты вернула мне жизнь и свободу, когда я думал, что для меня уже всё было кончено. Тогда, в Хелгене, я был уверен, что я скоро умру, и смерть казалась мне спасением. — он прерывисто вздохнул, помолчал, но тут же продолжил:       — Я не знаю, как ты оказалась в том ужасном месте в Хелгене, ни зачем ты пришла спасти меня… Но я всегда буду благодарен тебе за жизнь, которую ты мне подарила. Ты спасла меня тогда, когда я ждал своей смерти со дня на день, и когда за мной должны были вернуться тюремщики, потом ты спасла меня в лесу от некромантов, которые убили бы меня, если бы не ты. И потом ты спасала мне жизнь не один раз. И я никогда не забуду того, насколько я в долгу перед тобой.       Эльф закрыл глаза, собираясь с мыслями, и перед ним снова, как живые, пронеслись все воспоминания того времени, которое последовало его пленение в Сиродиле, в одной из двемерских руин.       Наверное, он тогда правильно сделал, что не успел рассказать Марии про то, что он — всего лишь мелкий преступник, готовый на всё только для того, чтобы его полюбили. И чтобы у него были друзья, — и он тогда пошёл на риск, а риск не оправдал себя, и от него отвернулись все.       И если раньше было плохо, то потом из-за его неуклюжих попыток всё стало только ещё хуже. Обвинять его «друзей»? Но они же не отвели его в те руины силой!       Была семья, — но она тоже как-то быстро забыла про него.       Потому что ему казалось, что хоть кто-нибудь должен будет его искать! И он обязательно узнает об этом, что он ещё кому-то дорог, и кто-то любит его. Если не просто так, — за то, что он есть, так за то, что он смог заслужить чьё-то расположение.       Что-то тогда сказал ему его кузен, давным-давно? Что он, Марен, ещё слишком маленький, чтобы понять истину вещей — или как всё на самом деле обстоит?       Кузену-то повезло… потому что на тот момент, когда он с самодовольной улыбкой высказал своему маленькому почитателю эту… странную истину, Азура улыбалась ему, и ему на тот момент не угрожало ничего.       Значит, — и правда, всё дело только в нём, и единственная проблема, которая есть — это только и исключительно он сам. Он ведь даже не смог как следует Марию отблагодарить, его госпожу, — а вместо этого он, сам того не заметив, обидел её. И хорошо, что он не успел сказать, что он её…       Пусть лучше она никогда не узнает, как ему тогда было тяжело, плохо и больно, через что ему пришлось пройти, он сделает для неё хотя бы эту малость — и никогда не потревожит её покой.       Ей, его госпоже, прекрасной и могущественной, сумевшей прийти даже из другого мира и каким-то образом победить смерть, не нужны страдания и переживания простого смертного, жалкого даже по меркам живых.       Пусть она — не демоница из Обливиона, не одна из принцев даэдра, но и не простая смертная. Он, Фарвил, может понять хотя бы это. Только он не будет показывать ей своё невежество и переспрашивать по такому очевидному — и деликатному поводу.       Девушка, лежавшая перед ним на постели, дышала глубоко и ровно, а на её смуглой матовой коже играли лёгкие отблески свечи. Она была так же прекрасна, как и всегда, — и даже будучи совсем рядом, недосягаемой, как Массер и Секунда.       Глубоко и прерывисто вздохнув, эльф погасил свечу и осторожно, стараясь не шуметь, лёг в свою постель, укрылся с головой и отвернулся лицом к стене.       И последнее, что ему вспомнилось в тот момент, когда он уже засыпал, — это такой далёкий и прекрасный вечер в Вайтране, когда они с Марией сидели с их друзьями около Йоррваскра… И было там одно воспоминание, настолько интимное, сладкое и постыдное, что оно заставило покраснеть даже спящего.       И это воспоминание было, — довольно-таки грубые и бесцеремонные приставания возбуждённой пьяной оборотницы, которая сама не поняла, что она скоро будет превращаться, и в чьих жилах теперь уже совсем скоро проснётся и взыграет и волчья кровь, и лунный свет.       Потому что когда…       … когда ты любишь кого-то, — иногда ты можешь признаться в своей любви только во сне, и только самому себе.       И всё, что связано с объектом твоей любви, становится аэдрически-прекрасным, драгоценным — и достойным только тайного служения и почитания.       Мне казалось, что я только что уснула, причём уснула ещё в тот момент, когда моя голова упала на подушку, но что-то довольно зверское разбудило меня в ту же самую секунду.       Я рывком села на кровати, очумело тряся головой и вытряхивая из головы адский шум, доносившийся, казалось, одновременно и снаружи, и из дома, и отовсюду.       — Зараза… — выругалась я, продирая уже открытые, но ещё спящие глаза — Какая сволочь посмела так зверски меня разбудить?       Нет, не то, чтобы я мечтала проснуться с чашечкой кофе и свежими круассанами, — свежая газетка опционально, — а потом нежиться в ванной с розовыми лепестками ещё до полудня… Но, блин, что здесь вообще такое происходит?! И какая сволочь посмела?!       Мой хвост, вкупе с тем местом, откуда он растёт, бодро отрапортовали мозгу, что, кем бы эта сволочь ни была, но она определённо есть. И, по их скромным ощущениям, сволочей явно больше одной. И они — сволочи — посмели. Причём, похоже, все.       Надо отдать мне должное, — я вскочила одним движением, точно так же надела на себя свои немудрёные наряды, как солдат, которому скомандовали «Подъём!», и краем глаза увидела Фарвила, который старался незаметно одеться под одеялом, и при этом ещё и как можно скорее.       В первые же секунды после моего пробуждения я поняла, что мне не нравится уже очень многое, — равно как и то, что что-то я определённо проспала.       Например, — мне предстояло угадать мелодию, что случилось в «летней кухне», где мы с вечера заперли «нашего» некроманта, потому что даже сквозь стену были видны разряды электрических заклинаний, а над крышей поднимались языки пламени и клубы дыма.       Вид этих самых молний, бьющих с каким-то непонятным успехом в деревянную стену был, скажем так, завораживающим. А вот дым, который уже начал понемногу проникать и в остальные жилые помещения, был, мягко говоря, признаком близкой опасности и серьёзной угрозы.       И не только потому, что волки боятся огня и дыма… На самом деле, не больше всех остальных живых существ, скажем так. Уже хотя бы потому, что среди диких зверей параноиков нет.