Море

Надежда и страх. Броня сказала бы, что эти две эмоции похожи настолько, что их стоило бы свести к одной. Эти чувства бушуют внутри нее как море: холодная пена противно поднимается по горлу, удушает, соленая горечь воды выплескивается изо рта, затекает в нос, и, уже наяву, Броня вскакивает, хватаясь за горло. Она наконец заходится кашлем, как невесть зачем спасенный утопленник. Все тело бьется в дрожи, скованно ознобом. Когда, спустя мучительно долгие мгновения, удушье отступает, Броня вытирает лицо и невольно прислушивается к ночи, всматривается в нее. Наваждение сна не отступает, пользуется замешательством и пробирается в голову через глаза и уши, рисует в воображении неясные звуки и образы до тех пор, пока девушку не охватывает невыносимый ужас. Тогда Броня вскакивает с постели — этой ночью сон больше не придет, поэтому она второпях одевается и покидает дом. Мысли тягомотные, мысли спутанные распространяются по голове как клетки опухоли. Записанная на пленку театральная пьеса, в которой три главных героя, прибыв из других миров, борются с абсолютным злом — и добро, разумеется, побеждает. Только, несмотря на хороший конец, сюжет оставляет после себя лишь чувство пустоты. Протагонисты отправляются в новый путь, а статисты остаются навсегда позади. Броня задумчиво рассматривает глобус в форте Клипот. Стирает пальцем слой пыли, ведет им на запад от Белобога. Как обычно люди видят Хранительницу? Наверное, по их мнению, она намертво прирастает к своему трону и больше напоминает разумное растение, нежели обычного человека. Еще более сомнительная перспектива — Стелларон мог стать ее внутренним голосом, запутать мысли. Внутренний голос Брони больше походит на голос ее матери, чем на ее собственный. Дни похожи на редкие вспышки сознания — вот она проснулась, вот уже в офисе, и ей приходится обсуждать с кем-то дальнейшую судьбу города, вот она спряталась между шкафом и кучей бумаг, потому что слезы идут и идут, и не покидает чувство удушья из сна. Только когда поздней ночью глаза закрываются снова, появляется надежда. На то, что в театре ее мыслей режиссер поставит новую пьесу, и пусть она окажется хоть трижды хуже и будет прокручиваться снова и снова, но пластинка сменится. На этой оптимистичной ноте ей снова снится море. И на этот раз камень на шее тянет ее на дно. В этот раз сновидение не выкидывает ее в реальность с бешено бьющимся сердцем — оно дает во всех деталях прочувствовать каково это — биться в петле, ощущать, как силы утекают как вода сквозь пальцы. Только тогда веки открываются как тяжелые двери, бесконечно долго. Никакого испуга, страха, — только ступор, будто и в самом деле сердце перестало качать кровь по ее жилам, и та остановилась. Сквозь плотные шторы пробивается утренний свет — наверное, она уже опоздала куда только можно. Эта мысль проступает красными всполохами в голове, как проступает на бинтах кровь из раскрывшейся раны. В воздухе плавают пылинки и запах мебели — будто бы здесь никто никогда и не жил, либо жил очень давно. На столе стоит чашка с присохшим к ее дну кофе. Там, наверное, уже плесень завелась, но Броня все равно ее не уберет. Честно говоря, только благодаря тому, что она распустила слуг, все осталось на своих местах до сих пор. Кладбищенская тишина. И ни одного признака мучительной жизни, пока она сама не захочет о ней заявить. Месиво из воспоминаний наяву, воспоминаний во снах — все слилось воедино. Все наполнено призрачными образами, нескончаемым дежавю. Собственный дом, пустой, с голыми стенами — коробка, картонная декорация. В следующую секунду со звоном лопаются все лампочки. Потемки Подземья, где за каждым углом поджидают монстры. Механические когти, пули, реки крови — своей, чужой, родной. Снежные поля. Лицо матушки в последние минуты ее жизни. Лицо Зеле — хмурое. Броня вглядывается, пока не начинает видеть каждый шрам на коже, каждую пору, каждую клетку. Она невольно отворачивается, отводит взгляд, чтобы не дойти до молекул и атомов. Снова темнота, словно обухом по голове. Ослепительно яркий свет — оказывается просто экраном телефона — сам собой появляется перед лицом. Сообщение от Зеле, текст расплывается. Беспризорники в опасных районах (которые, нужно сказать, и сами вносят существенный вклад в эту самую опасность). Позади нее рота солдат и бескрайние снега. Она отдает приказ. Стоп. Это все действительно произошло? Еще несколько минут назад тусклое полуденное солнце слепило глаза, а сейчас за окном уже умирает день. Она опять уснула? Броня лихорадочно ищет телефон, похороненный под подушками, одеялами и мраком комнаты. Яркость экрана во второй раз режет глаза. Ноль новых сообщений. Броня пару раз моргает, тупо пялясь в пустой экран. А потом еле находит в себе силы скатиться с кровати. Она без дела слоняется по темной резиденции, как призрак, не в силах подумать хоть одну мысль — от любой раскалывается голова. Широкие лестницы, высокие потолки, длинные окна, колонны и пустота пустота пустота. Броня осталась совсем одна, и ничто не сможет заполнить эту пустоту. Страх. И она наконец позволяет горю расцвести у нее на щеках. Оно свербит в груди, застревает комом морской воды в горле, а после — стекается тяжестью в черепную коробку. Тянет ужасной болью прямо с обратной стороны лица, зудит прямо за глазными яблоками, и теперь плохо становится еще и физически. И не то что бы до этого было совсем хорошо, но сразу хочется найти способ избавиться от неприятных ощущений. Она сжимает ладони в кулаки и давит на лицо, да так, что те начинают дрожать от напряжения. Со следующим надрывным вздохом льется еще больше слез, но тяжесть из головы никуда не уходит. Она слышит собственный искаженный голос, теряющийся в высоких стенах. И она понимает — все скопившиеся эмоции ей не выплакать, не сейчас. Как бы то ни было, дыхание начинает успокаиваться. Лучше стало, или только хуже — сложно сказать. Из тоннеля на станции тянет холодом и сыростью. Броня в одиночестве ходит из стороны в сторону, бесцельно мерит шагами платформу. Предвкушение спонтанной встречи с живым человеком отрезвляет, усиливает связь с реальностью, копошится внутри живым существом. Вагон в тот конец уже ушел, значит скоро придет второй, и фуникулер прекратит свое движение — уже довольно поздно. На станции пусто, и в несвойственном этому месту тишине становятся слышны звуки, которые обычно тонут в шуме, присущему часу пик. Со стороны улицы завывает ветер, протягивает свои лапы ночная темнота. Вверху гремит двигатель, кряхтят канаты. Внизу рельсы уходят в кромешную тьму тоннеля, она не похожа на уличные сумерки — эта темнота незнакомая, чужая. Тишина оголяет и ее сущность — мрак тоннеля грохочет эхом будто на недоступной слуху частоте. Оно раз за разом отражается от стен, усиливает абсолютное ничто и таким образом обретает звучание, уродливо рокочет в резонансе. По обострившемуся до предела слуху проходится оглушительное шарканье, и Броня тут же оборачивается на звук. На скамье жмется мужчина, выбравший ее в качестве ночлега. Наверняка житель Подземья — не укрывается от сознания мысль. Смогут ли Надмирье и Подземье ужиться вместе? Вероятность неблагоприятного исхода и прочих социальных катастроф не дают покоя. Эти мысли зудят на обратной стороне черепа, выедают кости, выматывают как физическая работа. Должно быть, он просто пропустил последний вагон. Эхо тоннеля незаметно усиливается, пока, наконец, не начинает походить на стук колесных пар о рельсы. Красный вагончик медленно выныривает из пучины тьмы. Из дверей выходят пару человек, наверное, и десяти не насчитается — это последний вагон на сегодня. Среди пассажиров оказывается и Зеле, взгляд ее беспокойный, угрюмый. Весь ее силуэт состоит из прямых негнущихся линий, она размашисто шагает прочь от вагона. Броня спешит к ней. — Это маскировка что ли? Как у рок-звезды, — прыскает Зеле вместо приветствия, когда видит Броню. Наверняка у нее все еще не спала краснота вокруг носа и рта, и все еще видны отеки под глазами, но Зеле указывает совсем не на это. Длинные серые волосы Брони собраны и перевязаны платком. Короткое платье в сочетании с курткой действительно выглядит как наряд участницы музыкальной группы, но самое главное — не вяжется с образом Хранительницы. Не нужно узнавать ее, когда она в городе. Никому не нужно знать что Броня Рэнд существует. И скрывается она в первую очередь от себя же. Что-то в ее представлении о самой себе изменилось до той степени, что она даже не может вспомнить какой была раньше. Да и к какой версии себя ей нужно вернуться — к той что была до смерти матушки? Или до спуска в Подземье, или до первой экспедиции, или до удочерения, или… Она старается не встречаться взглядом со своим отражением в зеркале — да и вообще избегает зеркал — старается не рассматривать собственные ладони и линии на них, предметы интерьера в резиденции. Чувствует отторжение ко всему своему существу, нуждается в абстрагировании от частей собственной личности. — В общем, я сразу подумала о тебе, когда увидела, — Зеле выцепляет Броню из глубин мыслей, и, немного замявшись, что-то протягивает. Обычный батончик из автомата. Обертка сладости шуршит в руках, на ней изображен зайчик, который подмигивает Броне. Может и не подмигивает вовсе, а лишь решил прикрыть один глаз, потому что улыбки на его мультяшной мордочке не наблюдается. Броня фыркает и криво улыбается. Приятно. И почему-то больно, отчего-то щемит в грудине. Совсем неприятно. Потому что здесь что-то не вяжется — для Зеле, вероятно, еда всегда была лишь способом утоления голода, а не источником быстрого дофамина, коим и является эта сладость. Зеле тем временем, видя ответную реакцию, улыбается тоже и оживает, оттаивает. Только тяжело вздыхает, когда они направляются в сторону улицы, но не подает виду. Встреча с Зеле выбивает все мысли из головы, но, как только слова кончаются, голова тут же заполняется мыслями новыми — ни секунды покоя. На землю неслышно падает вечный снег — только чтобы через мгновение растаять. Броня задумчиво разворачивает батончик и ломает его пополам — делится с Зеле. Так просто и привычно, будто не может иначе. Словно они все те же дети в этом злополучном приюте, и такое чувство, что это единственное, что Броня может делать — принимать, и то не полностью. У батончика однозначно есть вкус — заключает в мыслях Броня, но на этом все. Ожиданий было больше, и уже только от этого хочется пустить слезу. Нет разницы между этой сладостью, пресным рисом, да и любой другой едой — в последнее время все одинаково. Но если бы этот пресный рис был приготовлен Зеле… Глупость какая-то. На самом деле он оказался бы таким же несъедобным, как и если бы его приготовил кто-то другой. За одним лишь исключением — теперь Броня питается чужими эмоциями и присутствием. От бессмысленной сладости начинает сводить зубы. Она сворачивает обертку в несколько раз и прячет ее в карман куртки. Когда они переступают порог резиденции, Зеле тут же чувствует необычайное уныние. Будто ей разом на плечи сваливается неприподъемная тяжесть. В холоде высоких стен и колонн чувствуется гнетущее величие, в отдаленных уголках, куда совсем не поступает свет фонарей с улицы, прячется скорбь. А все напускное самообладание Брони испаряется в этот же миг. В стенах этого дома невозможно находиться, но снаружи еще хуже — притворство высасывает все силы. — Да-а-а, хоромы, — присвистывает Зеле, рассматривая пустоту и мрачность резиденции, чтобы голосом отогнать подбирающуюся к ним мглу. Разве она не была здесь раньше? Или то было очередным сном? Броня все еще без единого слова исчезает в черноте коридора. Зеле хорошо ориентируется в темноте, но это больше про Подземье — тот мрак знакомый, уютный — в темноте этих запутанных коридоров она вдруг теряется. И хочется сказать, боже, да включи ты свет, но она терпеливо следует за едва слышными, невесомыми шагами Брони, что скрадываются коврами. Пока Броня наконец не щелкает ручкой одной из дверей и не исчезает за ней. После этого ей только и остается, что упасть в оставленную незастеленной кровать тряпичной куклой. Зеле не понимает что происходит, останавливается в дверях. Зачем, спрашивается, Броня написала ей сегодня? Это раздражение укрывает тревожные мысли — о том, что Броне стало гораздо хуже, чем было с самого начала, о том, что Зеле понятия не имеет как помочь. Она присаживается на край кровати и гладит серые волосы: — Слушай, если ты собралась раскиснуть по полной, тут я тебе не помощник, — и смотрит как на котенка, серого, брошенного и голодного. Но кровать хватает ее в свои цепкие объятия, точно тисками сдавливая тело. Броня смотрит на неразличимое в темноте выражение лица Зеле. И думает об этом снова и снова. О том, что даже Зеле своим присутствием, своими словами и действиями не может заполнить звенящую пустоту внутри. Кожа покрывается холодом, стоит Зеле убрать свои руки. Слезы падают на горячее плечо, тут же превращаясь в маленькие льдинки. Комната сжимается в прерывистом вздохе. — Эй, ну ты чего, — растерянно шепчет Зеле, тянет руки к ее лицу, чтобы прижать к себе, — плакса, — и Броня чувствует лбом теплый смешок. От надежды вообще не так просто избавиться — понимает Броня, оказываясь в объятиях. Надежда как сорняк, который сколько не вырывай с корнем, все равно прорастает на том же месте. — Это мамина комната, — еле слышно, впервые за вечер, надломленным голосом говорит Броня, и у Зеле отчего-то шевелятся волосы на макушке. «Я живу здесь с того самого дня» — остается несказанным. И молчит теперь Зеле. Потому что об этом не принято говорить. За свою жизнь Зеле видела множество смертей — тяжелых, несправедливых, мучительных. Но подобная мысль об Олеге, о Наташе, возникая в голове, все еще то появляется, то исчезает, тем самым не разрешая непосредственно подумать ее. Как ошибка при запуске приложения. И хочется сказать что-то очень простое, обезличенное, возможно и обидное, чтобы, в первую очередь, откреститься от собственных мыслей, назвать все это глупостью. — Не хочешь отправиться, скажем… — Броня пожимает плечами, — за пределы города. Рука Зеле у нее в волосах на мгновение замирает. — Зачем, — уточняет с осторожностью. Броня набирает в легкие побольше воздуха: — Да так. На разведку, — не хочет говорить, не хочет слышать такую глупость из своих уст, — вместе. Броня помнит что произошло в ее первую экспедицию, и именно поэтому ей так необходимо прожить это снова. Воспоминание остается ярким пятном в ее памяти, не дает забыть о том, насколько опасны фрагментум и мерзлота, насколько сложно простить себе ошибки прошлого. — Ты целый поход задумала, — проникается воодушевлением Зеле, — не думаешь, что Надмирье без тебя и дня не протянет? «Сегодня даже отсутствия не заметили», — понуро думает Броня. — Поразительная безответственность, — шепчет Зеле, будто бы каким-то образом эту мысль услышав. И они выдвигаются в путь наутро. Зеле вызвалась решить организацию ночлега, а провиант и аптечку оставила на Броню. За ее плечом болтается винтовка — на случай, если им повстречаются монстры (а они повстречаются). Снег приятно хрустит под ногами, солнце приветливо сияет сквозь белые облака, и у них пока много сил. Совсем недалеко от города они сталкиваются с фрагментумом — причем сразу с тенями стражей. Их чудовищные голоса скрежещут, обвиняют Броню в своей смерти — первой, и той, которой закончится этот поединок. Зеле, снося им головы, говорит, что ничего не слышала. Зеле смеется над огромным шарфом, мол, не походная это вещь, не практичная, но позже, когда они устраивают привал, молча и будто бы с безразличием принимает его — замерзла. Глядя на Зеле, Броня пытается понять, почему та без раздумий согласилась пойти с ней. Чем дальше они отходят от города, тем более недружелюбным становится окружение: температура стремительно падает, холод воздуха начинает обжигать легкие, а фрагментум принимает все более уродливые формы. Ночью они поочередно охраняют сон друг друга. В одну из таких ночей, на вторые сутки их похода, или на третьи — Броня уже потеряла счет дням — она проверяет, спит ли Зеле, и выходит из палатки, навстречу пробирающему холоду и опасностям, что таит в себе ночь. Остается совсем немного до цели. И Броня слышит голос — совсем знакомый, похожий на ее внутренний голос, на ее собственный. — Броня, скажи, где прошло твое детство? Она быстро оборачивается на звук, и видит свою матушку. И в этот раз это действительно выглядит как театральная постановка. Малышке Броне она показывает две фотографии — приют на одной и резиденция на другой. Девочка уверенно тычет на вторую: — Здесь! — Правильно, дорогая, — сдержанно улыбается она и треплет малышку по голове, — здесь ты провела свое детство. Мать и дочь не обращают на Броню, ту самую, которая осталась стоять у палатки, никакого внимания. Пока ее боковое зрение не улавливает лиловый всполох, а слух не пронзает оглушительный выстрел. Зеле, крайне хмурая и сонная, опускает винтовку. Внутри проносится тысяча эмоций — от испуга до обиды — но, не успевая ни одну из них распознать, Броня оборачивается назад, к несуществующей сцене, и замечает что почти у самых ее ног корчится тварь фрагментума. И это не монстр медленно полз к ней — она сама подходила все ближе, сама того не замечая. Если бы не Зеле… В общем, той ночью она более не спала. А на следующий день они наконец доходят до океана. В этот день густые хлопья снега стеной летят из серых туч, лепят прямо в глаза, засыпаются за шиворот. Перед ними полуразрушенный мост, наполовину ушедший под воду. Броня доходит до самого края и смотрит, как черная вода бушует у нее под ногами, хлещет и без того пострадавшую от времени, мороза и воды конструкцию, грозно вздымается над ней. Снежная метель, сливающаяся с серым небом, поглощает темные волны вдалеке, пожирает расстояние, пространство и материю. Броня оборачивается в поисках Зеле. Она находится в начале моста — не пошла дальше. Ее неясный силуэт искажен помехами вьюги, но она все равно выделяется на фоне белого окружения темным пятном — путеводная звезда. — Как же мы будем возвращаться назад, Зеле, — говорит Броня сама себе, глядя как метель стремительно заметает тропу, которую они проложили, заваливает их ноги. Ее голос заглушается мягкостью снега и жестокостью волн. — Лучше мне было остаться там, — отвечает не к месту Зеле, еле шевеля губами. Ее голос звучит в ушах, будто она стоит совсем рядом, и Броня испуганно ступает назад, — в Подземье. И почему-то это ощущается как предательство. Будто все ее тревожные мысли разом становятся правдой. Вертится двигатель фуникулера, трещат тросы. Раз так, кажется, пора прощаться. И Броню уносят в море канаты. Не успев познакомиться с ледяной водой, Броня просыпается, жадно хватая воздух ртом. Сердце бьется как безумное, тело моментально бросает в жар. От резкого движения Зеле вскакивает тоже, и они в полном непонимании изучают лица друг друга. Броня осматривается и осознает — они все еще в комнате матушки. Ей остается только облегченно вздохнуть. — Кошмары? — сонно соображает Зеле. — Нескончаемые, — обессиленно падает обратно Броня. Однако это не было просто кошмаром. Это было сновидение, маленькая прожитая жизнь. Безусловно, сны забываются гораздо быстрее, чем реальные воспоминания, но разделить просто невозможно, не сейчас. Как после кошмара воображение создает несуществующие шорохи и образы из теней в комнате, так и разум Брони рисует мнимые беспокойства, додумывает, накручивает. Остается только уткнуться в плечо Зеле и надеяться, что завтра все тревоги ослабнут.