Часы

Тик. Так. Тик. Так. За столом двое. Он, коренастый, добрый мужчина. Она, бледная, неподвижная, но ещё живая где-то там — глубоко в глазах. Вилка скрипнула по дну тарелки, собирая посыпанное зеленью картофельное пюре. Рядом, в миске, пара обглоданных косточек. — Знаешь, доча, — заговорил мужчина, тщательно распробовав и проглотив еду, — картофельное пюре по консистенции похоже на твою кашку. Можно добавить приправ: соли, перца, перемолотых сушёных овощей. Так получается ещё вкуснее. Я чувствую... немного соли и, пожалуй, что-то молочное. Уголок губ парализованной девушки смочила струйка слюны. Мужчина виновато опустил взгляд. Он не хотел её мучить. Но так — только так он мог понять, чего дочь хотела бы на ужин. Возможно, стоит добавить больше молока? Так безопаснее. Ей нельзя есть слишком густую пищу. — Прости, доченька. Прости. Сегодня я сделаю для тебя самую лучшую пюре в мире, — губы тронула мягкая улыбка. Он любовался дочерью, его лицо подрагивало. В глубине боролся с тяжёлой печалью, старался не выдавать боли. Хотел остаться для неё любящим отцом и самым близким человеком. Он не может поступать с ней плохо. Не может заставлять её чувствовать ещё и его боль. Тик. Так. Тик. Так. Заскрипел сломанный механизм. Мужчина встал из-за стола, подошёл к большим старинным часам, дрожащими пальцами вернул их к жизни, переведя замершие стрелки чуть вперёд. Семейная реликвия. — Мне нужно помыть посуду. Подождёшь немного тут? — спросил отец, ища в глазах, в мимике дочери какой-то отклик. Но его не было. Единственное, что указывало на запертый где-то в глубине разум — это слюни, стекавшие каждый раз, когда он описывал вкус еды. Она всё слышала, каждое слово. Она понимала, что он говорит. Но была заперта в собственном теле. — Я скоро. Мужчина отстранился, бросил кости в мусорное ведро, уложил тарелки в раковину. Замер. В горле застрял ледяной ком. Большая, немного сморщенная рука вытерла проступившие слёзы. Не в первый раз. Он обернулся. Её глаза направлены строго вперёд — как и всегда. Она не увидела его слабости. Она не должна её видеть. Кран захрипел, выдал слабый поток ледяной воды. Мужчина смочил руки, провёл по посуде губкой. Выключил воду, вслушался в далёкое, глухое журчание. Умыл лицо ещё влажными ладонями. — Я отнесу тебя к окну, мне нужно созвониться по поводу работы, — произнёс мужчина, подхватывая дочь под колени и лопатки. Он усадил её в старое кожаное кресло напротив окна. Остановился сам, любуясь ярким голубым небом, зелёными холмами и лесом поодаль. На лугу метрах в ста от дома паслась одинокая корова. — Прости, — виновато произнёс мужчина, наклонился к дочери, поцеловал её в щёку. Он надеялся, что паралич не лишил её способности чувствовать прикосновения. Во всяком случае, она точно услышала тихий чмок. Уставшие ноги зашаркали по полу мимо туалета и гостиной. Край глаза уловил в кладовке чёрный человеческий силуэт. Голова нехотя повернулась — никого. Показалось. Металлический скрип. Мужчина запер дверь на засов, включил радио. Глубоко, печально вздохнул. Заговорил как можно тише: — Шесть. Четыре. Шесть. Три, — длинная пауза. — Пять. Девять. Шесть. Два. Если меня кто-нибудь слышит — отзовитесь. Моя дочь нуждается в медицинской помощи. Мне не на чем её везти. Пожалуйста, отзовитесь. У меня слабая рация — вы должны быть неподалёку. Пожалуйста, дайте знать, что вы рядом. Нам нужна помощь. Помехи. Оглушающее шипение. Минута. Другая. Сменить частоту, повторить. — Шесть. Четыре. Шесть. Три, — длинная пауза. — Пять. Девять. Шесть. Два. Если меня кто-нибудь слышит — отзовитесь... Но никто не отвечал ни на этой частоте, ни на какой-либо другой. Тик. Так. Тик. Так. Мужчина вздрогнул на неудобном стуле. Белый шум. Помехи. Всего лишь плохой сон. Он просто очень сильно устал. Выключил радио. Скрипнул засов, скрипнула дверь. Ноги зашаркали по полу. От долгого сидения разболелись колени. В кладовке никого — силуэт ушёл. Зажурчала вода в раковине туалета. Ледяная, бьёт слабым потоком. Зеркало покрыто трещинами, в полумраке не разглядеть отражения. Пальцы нащупали бритву, затупившееся лезвие с трудом справилось с щетиной. Влажные, ледяные ладони сняли раздражение, смыли с тела вонючий пот. Он вернулся к дочери, взял её на руки — уложил в кровать. Неподвижные глаза никогда не смыкались, но он верил — она спит. Она может спать даже с открытыми глазами. Печальный, глубокий вдох. На кухне пальцы вновь привели в движение замершие часы. Семейная реликвия. Мигнул тусклый электрический свет — должно быть, сейчас вечер. Наверное, где-то двадцать часов. Перевёл стрелки, вытер вновь проступившие слёзы. Поднялся в свою спальню, где сел напротив окна — и правда, вечер. Темнеет рано, на небе уже засияли звёзды, а из-за крон деревьев показалась луна. Закрыв шторы, мужчина уселся на кровать, размяв колени и спину, но глаза ещё долго отказывались смыкаться. Тот сон... такой яркий, словно это было на самом деле. — Шесть. Четыре. Шесть. Три... — Да, мы вас слышим. — Кто говорит? Молчание. — Кто говорит, пожалуйста, нам нужна помощь! Белый шум. Завыли волки, загремела гроза. Перевёрнутые столы и брошенные машины. Лес в огне. Старик в отражении. Вдалеке засияло солнце — тронуло кожу своими лучами... Раздался хриплый крик. Мужчина распахнул глаза, подпрыгнул на локти — никого вокруг. Ещё один плохой сон. За окном темно — наверное, выспался, сидя за радио. Спустился, смыл усталость ледяной водой. Оживил часы на кухне — семейная реликвия. Сходил в кладовку, набрал овощей и мяса, готовясь к утренней трапезе. И вернулся к дочери. За окном рассвело: голубое небо, зелёные холмы, лесок, одинокая корова. Отнёс к столу — заговорил, не надеясь ничего услышать в ответ. — Доброе утро, доча, прости, что вчера задержался на работе, — мужчина виновато склонил голову. — Было много дел. Он замер. Совсем забыл про пюре... — Прости, что оставил без ужина, — всхлип. — Прости... — ручейки слёз смочили щёки, губы задрожали от внутренней боли. — Прости... — вырывалось откуда-то из горла снова и снова против его воли. Сердце болезненно кольнуло, взгляд закрыла пелена, руки задрожали, уронив на пол драгоценную керамику — но звук был металлический. Должно быть, столовые приборы... Глубокий, хриплый вдох. Тяжёлый сухой кашель. В висках забила пульсирующая боль. Глаза резало от слёз. И, наконец, часы заскрипели — замерли — и всё кончилось. Мужчина вдруг осознал, что лежит на холодном бетонном полу. Хотя почему бетонном? Он в деревне, стало быть, пол деревянный, просто мокрый, холодный в это время года... Оживил часы — семейная реликвия. Сел за стол напротив дочери, вытер слёзы — она не должна их видеть. Её неподвижное лицо не выражало никаких эмоций. — Прости, что внезапно отлучился, — заговорил мужчина. — Знаешь, доча, картофельное пюре по консистенции похоже на твою кашку...