Золотистые колосья

      Опять мы собрались сцепиться, я и Лягушка, огонь и вода, красавец всей школы и главное быдло 10 «Б» класса. Казалось мне временами, что наша ненависть никогда не закончится, ровно как и мои ссадины и царапины по всему моему телу, особенно на коленях и костяшках пальцев, которые, как последние сволочи, болели с каждой новой схваткой всё сильнее. На фоне моего лица они никак меня не красили, особенно когда под глазом красовался, делясь своими фиолетовыми лучами со всем и вся, фонарём под глазом. Только месяц-два можно увидеть меня без этих фиолетовых красавцев, но один был краше из всех, что я имел, так ещё и послужил мне другом, отправив меня домой, подействовав на проходящего мимо учителя математики своими мощнейшими чарами из всех, что я знал и видел в благодеятельности. Хотя, если честно, от синяков часто страдали больше руки и скулы, чем мои глаза.       Удивительно то, как мне ещё не проломили череп через скулы, особенно учитывая силу ударов… силу ударов того, кто выглядит сильнее меня в разы. Но силён этот подлец не в своей временной здоровой красоте, не в своих в ухоженных, с явным оттенком золота при свете, волосах, не в его поганых голубых глазах, цветом с Японское море, не в его идеальной коже с пятого класса и по сей чёртов день, не знававшая ни единого прыща, и даже не тем, что он всецелом по моему описанию похож на злосчастного Кена из «Барби»! Нет, этот чёрт, гнида, паскуда и предатель, хорош своим вечно влажно-шершавым и бескостным языком! А также… надеюсь, никто не читает мои мысли на уроке русского языка, хотя и до этого были мысли компрометирующего характера, так что то, о чём я собираюсь думать и вспоминать наверняка ещё очень долго, и каждый раз это будет отдавать таким же сладким вкусом, как у мёда, это… это слёзы.       Его слёзы на лице, когда я собирался его добивать, добивать впервые в жизни и оставить на его приторно безупречном лице все те синяки, что он оставлял мне… но меня остановили чёртовы слёзы! Я думал, что никогда не сокрушусь на такую мелочь, я думал, я его буду подкалывать по этому поводу, а я просто… простил его? Я не знаю, что я сделал, правда, но в моей голове щёлкнуло ему помочь.       Я с него слез, мои азарт и ударная доза адреналина, пьянящие мою голову лучше всего на свете, моё дыхание восстанавливалось, а мозги приходили в подобие порядка, а моя рука, усыпанная шрамами, бинтами и пластырями, подалась на помощь Лягушке, а мой упущённый из виду рот сотряс воздух нелепым вопросом:       — Ты в порядке? — В этот момент я и сам себе не верю, мой оппонент уж тем более мне не верит, что было написано на покрасневшем от слёз лице, теперь ещё и украшенное по меньшей мере шоком, неверием в происходящее. Его глаза на весь мир осветили всегда актуальный вопрос «Какого чёрта?» А я… а я ему помогаю встать, и даже спросил я в догонку, будто бы хотел его ещё больше погрузить в его недоумение, заставляя думать, что я что-то такое задумал, чтоб оно было с таким эффектом и усыпить его бдительность, — у тебя ничего не болит?       Дурачьё я, и не иначе, не врали мои учителя. Но даже так Франциск принял мою руку помощи, улыбаясь мне. Последний человек, который мог бы принять мою помощь… если не считать списывание домашки по физике, конечно. На его лице губами была написана издёвка, как и всегда, но только сейчас, вспоминая её, я осознаю, что она была натянутой. Скорее было… умиление, страх, то, что он польщён… не знаю, но это была не та улыбка, которую я видел у лягушатника обычно. Зараза. Теперь я её помню, но как страшный сон я забыл её. Это странно.       Моё бренное тело тогда было ватным, а разум затмённым родительской заботой, когда Франциск всё же сказал, где у него болит, а я осматривал и перебинтовывал тем, что у меня всегда в рюкзаке было. Кроме этого я ничего дальше не помню, за исключением слова «Спасибо», невзначай слетевшее с губ Лягушки. И теперь это «Спасибо» меня преследует каждый раз, когда я на него смотрю издалека. Но лучшее, что я выдал в тот вечер это несомненно: «Всегда пожалуйста! Обращайся, вдруг ещё поранишься!» Я бесподобен в своей слепоте и глупости. Зато узнал, что у этого чёртового лягушатника всё же есть сердце и не стал никому рассказывать. Даже при том, что прошла неделя-две с этой ситуации. Я польщён и ещё больше поглощён в мысли о нём. Засранец, тунеядец и просто бесподобный бес. Тем не менее, я хочу быть с ним. Почему-то. Наверняка это потому что я всё же беспросветный тупица.       Беспросветный тупица я и по тому, что иногда я упускал шанс победы, особенно, в первые разы с Франциском и в секции по самбо.       Даже несмотря на то, что относительно врага я был равен, но всё равно чуть-чуть отставал в силе и технике. Кажется, на тот момент это было под конец занятия, когда мы боролись. Меня прижимали к земле, пытаясь задушить. А я, как идиот пытался её задушить ногами, забрав в треугольник. До меня тогда просто не дошло, что ноги были менее защищены, чем верхняя часть тела, в том числе и талия. Самое обидное заключается в том, что рядом были две девочки, пока я боролся до конца, не зная зачем. А они говорили сдаться, но нет, я упёртый баран и должен идти пока не потеряю сознание от потери кислорода или пока совсем не ослабну. Как итог, меня взяли на болевой, потому что я делал всё очень нелепым образом. Мне так обидно. Обидно за себя. И не то, чтобы я был против поражения над девчонкой, просто… просто в тот момент я хотел бросить абсолютно всё за ненадобностью. Я хотел всё бросить, потому что я накрутил себя в тот момент настолько, что мне показалось, что из меня вообще ничего путного не выйдет. Однако, вспоминая всё это сейчас, мне невольно становится слегка стыдно перед единственным человеком, кто хоть сколько-то верил в меня. Помимо тренера, явно любящий свою работу и видеть новый чемпионов. Меня не испугало то, что фактически догонял школьную программу по физкультуре своими силами, ни то, что я о себе думал в свои неудачи. Нет, меня добили две маленькие глупые девочки, которые только-только перешли в среднюю школу. Это можно назвать, что меня добили.       После того, как я вспомнил секцию, мне стало хуже морально и то, что пыталась донести учительница совершенно не долетало до моих ушей, превращаясь в белый шум под мои гнётом самого же себя. Звучит невероятно печально и показывает меня, как не самого сильного человека.       Всего два года спорта и всё.       Финита ля комедия.       Но, с другой стороны, когда я попал в схожую ситуацию с Франциском, я смог сделать тогда хоть что-то. Если это хоть что-то это значит пнуть его по яйцам, но я не прижимал колено к его достоинству. Всё равно не было бы больно, во-первых, во-вторых, я тогда вымотался в драке знатно. Сил бороться дальше у меня не было, они покинули меня полностью, руки дрожали, сознание не шибко хотело со мной оставаться. Моё тогдашнее последнее слово, тихое, абсолютно уставшее, хриплое, но твёрдо звучащее:       — Добей.       Видимо, мой предыдущий опыт мне так на ушко нашептал почувствовать себя беспомощным и абсолютно не учащимся на своих ошибках. Но тут этот засранец выдаёт это:       — Да? А я думал, ты ещё продержишься. — Хотел я уже на всё забить, как следом меня погладили по шраму таковы слова, — тебе сдаваться не идёт, знаешь?       Это вызвало в моё тело новый небольшой приток энергии. Франциск опускал меня на землю, а в мою голову закралась светлая мысль повалить его на землю. Несколько лёгких движений из задней подножки и он уже был на грязной земле с недовольным стоном. До моих ушей не дошли его слова, но лягушатник был в азарте с новой силой так же, как и я. Крутя и колошматя его, как только можно на земле, я не заметил, как отдал ему свою левую руку и чуть не получил перелом, что означало безоговорочную победу лягушатника. А я так был близко к победе! И снова всё коту под хвост… как и всегда.       Я мог бы и дальше пинать себя за прошлое, однако, хвала небесам, что русский язык, последний урок, закончился, и теперь можно уйти и сесть на маршрутку, и ехать домой, к своему коту. Он будет рад меня видеть. После представления моего дорогого котика, ко мне внезапно подкралась мысль о Франциске. Опять. Теперь эта мысль звучала как «А будет ли он рад меня видеть?» На этот нонсенс я мысленно отмахнулся, сказав самому себе, что он рад только себе и своей красоте, так что можно и не рассчитывать на тот самый шанс из фильмов и книг категории «Б»… как мой класс. Я усмехнулся своему несмешному каламбуру, направляясь в туалет, витая в облаках, не обращая ни на что внимания. Разве что краем глаза заметил, что как-то пусто в мужском туалете на первом этаже, что подозрительно, однако я это заметил и забыл сразу же под гнётом других более интересных мыслей.       Например, мыслей о том, что я стал намного спокойнее и даже обратил внимание не только на те предметы, которые у меня получались. Особенно когда надо было работать в одиночку. Хотя, я думаю, что все учителя обрадовались в какой-то степени, что я наконец-то взялся за ум. Знали бы только трудовик с руссичкой, от чего в моей голове я так убегаю учёбой, точно меня бы невзлюбили до конца этого года и всего одиннадцатого класса, как бы я не старался на их уроках. Моя жизнь в целом стала скучнее. И всё по вине Лягушатника.       Теперь я даже не хочу поднимать на него руку. Слишком уж теперь превосходный для битья.       Какая ирония, ведь именно за его превосходность я не взлюбил его с самого начала, как он пришёл с шестого класса. Получается теперь, что я его самый преданный поклонник из всех, что у него были, и все четыре года, что этот бес был в школе. Я как будто в бреду после него и того случая моего милосердия. Казалось бы, недели две максимум и такая реакция с моей стороны. Я, что, девчонка какая-то? Я настолько погрузился в себя, что кроме моих основных потребностей и учёбы ничего не видел.       И тем не менее одной из моей потребностей являлся лягушатник…       Я уже мыл руки после своих дел, как вдруг почувствовал чью-то руку на своей шее. Узнал её быстро, так как помимо слёз меня покорили руки лягушатника, мягкие и всегда тёплые руки с золотистыми колосьями пшеницы, а не волосы. Вмиг проснувшись и уже резко собираясь бить по морде лягушатника, как я не заметил уже его присутствия в моём рту. Я совершенно опешил, мой кулак в шоке опустился на его голову, хотя это было бы крайне неудобным с практической точки зрения, пока этот змей меня целовал, дразнясь с моим языком. Закончил он поцелуй также резко, как и начал. Моё сердце бешено колотится, а из лёгких будто весь воздух выбили и я пытаюсь вернуть обратно хотя бы малую часть драгоценного ресурса для организма. Уста не смели и слова вымолвить. На лягушатника я только таращился из-за спины.       — Т-ты, — еле выбил я из, практически, лёгких, — что ты творишь?! А вдруг бы кто-нибудь зашёл…       Я не успеваю договорить, как мне затыкают рот и шикают на меня.       — Мы, что, в библиотеке по-твоему, что так шикаешь?       — Дело не в этом, — лениво проговорил лягушатник, явно о чём-то думая. Надеюсь, сегодня я хотя бы девственность сохраню хотя бы на этот вечер. Хотя зная одну из последних мыслей на уроке физики, когда он решал задачу в сопровождением смешками со всего класса, я хихикал да засматривался на дивную мышцу и на его хвостик на голове. Так что не факт, что прямо здесь не начнутся все действия. — Ну вот, даже сейчас ты меня не слышишь.       — А? Что? — Надо бы завязывать витать в облаках, а то так меня ещё и машина собьёт, а я и не замечу. Всё о том же лягушатнике и буду мечтать.       — Почему ты игнорируешь буквально всех на протяжении месяца?       — Да какой месяц? Две недели максимум и всё.       В ответ он усмехнулся.       — А что же тогда в твоей головушке такого интересного, раз уж месяц для тебя — всего-то навсего две недели? Не хочешь рассказать? — У него ровно такая же усмешка, как и тогда, и теперь я знаю точную эмоцию на этих губах. Это умиление и польщение.       — В смысле м-месяц?       — Да, месяц. Даже Юлию Константиновну иногда не слышишь. А это наш биолог и географ, самый строгий учитель в школе! — Франциск всё усмехается, а мне невероятно неловко! Подлец! — Так о чём же твои мысли?       — Не твоё собачье дело!       — А вдруг моё кошачье? Мурр?       Такой ответ мне понравился, хоть и сбил немного с толку.       По-хорошему, теперь он не так ко мне близко прижимается и немного даже комфортно мне с ним, как бы слащаво это ни звучало. Но мне не нравилось только одно — снова мои мысли. Теперь ко мне пришло моё воображение с образами того же лягушатника. И это не так, что я над ним доминирую. Нет, это простое, даже девичье, когда тебя во все дыры и хорошо друт… Лягушатник красив… я перед его красотой пал и мне нужно это признать. Как бы мне не хотелось этого делать. Как бы не отрицал, но я пал перед ним.       — Почему твоё кошачье?       — Мур-мур, ну не будь такой занудой! Можешь просто сказать два-три слова и я тебя отпущу. Тем более, не хочу задерживаться надолго в школе, ещё чего… — он скривил губы, словно ребёнок, состроив забавную рожицу, и мне опять это до чёртиков нравится.       Вдруг я вспомнил, что у меня есть зеркальце в рюкзаке, не знаю зачем я его хранил, кроме как этого момента. Пора признаться ему и самому себе в том, что я падок на типаж засранца, такого как Франциск.       — Тогда… мне будет проще тебе показать…       Франциск вмиг заинтересовался в том, что же это такое, его глаза заметно заискрились, а на его лице была нежная улыбочка. Боже. Он как будто знает, как меня смутить и застать врасплох. Я просто надеюсь на то, что это незаметно. Тем не менее, я неуверенно открываю свой рюкзак и достаю картонку с этим зеркальцем и нехитрым движением я его, я не совсем в этом уверен, заставил подумать, что это бумажка какая-то, а потом он увидел своё отражение, которое портят разве что одна трещина посередине и общая заляпанность зеркальца. Лицо я отвёл от него и зачем-то закрыл глаза. Зачем? Я не знаю, просто так получилось… я просто не хочу смотреть на него и его реакцию.       Тишина была пугающей, мне было страшно, пока я не почувствовал, как из моих рук берут зеркальце и не шепчут нежным голосом.       — Пока никто так не признавался мне в любви, дорогуша. — Чертова кокетка. — Но давай всё же пойдём? А я тебе ещё кое-что покажу…       Я открываю глаза и киваю в смущении и, кажется, трепете, идя за ним.       Славное у меня воображение однако. Смог убить время, пока ехал на маршрутке и добирался до дому.       Одиноко быть мной как-то… Но… уж всяко лучше, чем вспоминать все эти драки и его придурковатое поведение, попутно коря себя за все неудачи. Как же я хочу в его объятия и чувствовать его нежные золотистые колосья на руках своей кожей, хоть голой, хоть с одеждой. Но это уже неважно. Ведь кому я нужен в самом деле? Хотя, нет, я нужен коту, без меня он и дня не проживёт, потому что немного балбес.       А кому я нужен из людей? Нуждаются ли те нежные колосья во мне?       Что за глупый вопрос? Конечно! Чтобы вновь оставить синяки и неважно где. И это будет ровно завтра, так что я его ещё смогу подождать.