все без ума от Игоря

Когда весь кофе из запасов выпит, а ноги стоптаны от бесконечной ходьбы по гостиной, Игорь обессилено падает на диван. По телеку идёт его любимый фильм, а он даже в сторону экрана не смотрит. А зачем, если там никто не даст ему ответов о Разумовском? Этот вечер настолько невыносимо долгий, что хочется вырубиться ещё до наступления темноты. Сомнения в правильности своих решений продевают кожу будто тонкие спицы, с каждым отчаянным шагом по паркету они колют всё больше, впиваясь глубже и глубже, пока гул в голове не становится невыносимым. И маленькая питерская халупа превращается в вагон метро, где гул внутри черепной коробки сливается с бесконечным гулом тёмных сырых туннелей. Гром и сам не помнит, как он здесь оказался и почему едет в центр города. Он, будто в состоянии аффекта, преодолел всю дорогу до сюда, ориентируясь лишь по мышечной памяти. Майор не пытается себя обмануть, он знает к кому он едет этим вечером, но совершенно не знает зачем. Не знает, что он скажет, не знает, как будет здороваться. Не знает хочет ли он спасти этого сумасшедшего миллиардера или вывести на чистую воду и заковать в наручники, если потребуется. А главная питерская высотка, тем временем, уже маячит на горизонте, и желание развернуться и уйти прочь нарастает с каждым шагом. Но он не может. Он так сильно уверен в непричастности Разумовского, как сильно он сомневается в этом. И если у него есть возможность спасти этого парня с волосами цвета осени, то он использует эту возможность, не задумываясь. На ресепшене милая улыбчивая девушка удивляется его визиту, но пропускает в здание, даже не уточняя у начальника можно ли Игорю войти. Майор поднимается на верхний этаж, где за стеклянными дверьми знакомого офиса, в огромных панорамных окнах, алое небо провожает последние солнечные лучи. В кабинете раздаётся взволнованное мельтешение. — Игорь! — юноша подбегает к двери, как только рука майора касается ручки — Боже, я так боялся тебе позвонить… прости, я понимаю, как выглядела наша последняя встреча, … — Ничего. Это не проблема. — Гром серьезно хрипит это куда-то вдаль огромного помещения. — Правда? — Разумовский с облегчением вздыхает и тут же заключает мужчину в объятия, крепко сжимая пальцами коричневую кожу куртки — Ты… ты так мне нравишься… и я… — Переволновался? — Ну… да… — он виновато хлопает ресницами, до боли кусая губу — можно и так сказать… Игорь глубоко вздыхает, но не может сдержаться, как бы не хотел. Он прижимает к себе подрагивающее тело и зарывается носом в рыжие волосы, пытаясь запомнить этот по-глупому подростковый момент признания в симпатии, прежде чем всё это обрушиться как стеклянный замок, как только он начнёт задавать взрослые вопросы. — Давай сядем, пожалуйста, я… — парень рвано глотает воздух, вжимаясь в широкую грудь полицейского — я хочу тебе рассказать… — Да, конечно. Разумовский ломано отстраняется и неуверенной походкой шагает к дивану, будто боится получить пулю в спину в любой момент. У Игоря сердце сжимается, когда парень обессилено падает на бархатную ткань. Он выглядит таким болезненным и изнеможённым, что хочется остановить его, не заставлять вести этот тяжелый разговор. Хочется взять его за руку и отвести в парк аттракционов, купить ему сладкую вату и больше никогда ни в чем не обвинять. А потом Разумовский начинает говорить, и лучше бы майору этого не слышать. — Игорь. — юноша хватает полицейского за руку и переплетает их пальцы, пытаясь скрыть дрожь, пронизывающую всё его тело — Я Чумной Доктор. Его нижняя губа трясётся, парень нервно сглатывает и, застывшие в глазах слёзы, подрагивают в такт всем мышцам. Сергей почти не дышит, лишь изредка шмыгает носом, урывая маленький глоток воздуха, и вновь замирает. Его ладони такие холодные, что ими можно остужать кипяток. И Игорь теряется. Майор сжимает чужие руки ещё сильнее, пытаясь найти фальшь в растерянных голубых глазах, но в них нет ни намёка на вышедший из-под контроля розыгрыш или глупую шутку. — Серёж, я что-то… — Это не совсем я. — юноша измученно выдыхает, опуская голову вниз и рыжие пряди падают ему на покрасневший лоб — Черт. я не знаю, как мне сказать… пожалуйста, дай мне объяснить… — он начинает трястись ещё больше, вцепляясь пальцами свободной руки в свои волосы на затылке. — Так, успокойся. — Игорь сам не понимает что делает, но руки безапелляционно заключают парня в объятия, так крепко, что дрожь передаётся мужчине и становится по-настоящему некомфортно — А теперь давай всё по порядку разберём. Так кто является Чумным Доктором? — Мне кажется, у меня раздвоение личности, и он… — Сергей утыкается лицом в поношенную серую футболку, цепляясь за рукава из коричневой кожи и тихо всхлипывает — то есть я… убиваю людей… И Разумовский рассказывает, рассказывает всё от начала и до конца. С самого первого появления своей второй личности. Он в красках описывает случай с собакой и заживо сожжённой толпой мальчишек из детства, потом подростковые выходки с огнём и острыми предметами. Как неконтролируемая личность исчезла, когда жизнь миллиардера только начала налаживаться, а потом, при виде вопиющей несправедливости, появилась вновь. Как юноша пытался контролировать этого зверя внутри себя, как зверь пытался поработить целиком его разум. Он рассказывает, чуть не задыхаясь, про эту многолетнюю войну, где нет победителей, только проигравшие. И весь дрожит, едва не плача, перебирает пальцами складки на воротнике чужой тёплой кожанки. Юноша бесконечно извиняется, потом говорит что-то ещё и извиняется вновь, не в силах вспомнить за что уже просил прощения, а за что ещё нет. И Игорь слушает. Не перебивает, не пытается на месте заковать парня в наручники, просто сидит и спокойно слушает, изредка оглаживая ладонью огненные волосы, когда рассказчик слишком сильно начинает волноваться. Мужчина чувствует себя так, будто у него никогда и не было такого выбора — не выслушать Разумовского, будто при первой встрече, при первом споре, он тут же решил, что уж этого парня послушать стоит. Даже если он сидит на твоих коленях и сознается в убийстве людей. Даже если он не подпишет чистосердечное и всю оставшуюся жизнь будет отрицать весь этот разговор, стоит слушать. Даже если ни одно из его извинений не имеет смысла, даже если плохая погода, даже если он врёт. Игорь все равно будет слушать, и будет перебирать тёплые локоны, аккуратно гладить по спине и тяжело кивать. Будет сидеть не шевелясь, чтобы не спугнуть парня как котёнка, и глубоко дышать, словно от этого зависит не только его жизнь. — Ты ведь знаешь, что теперь будет? — мужчина хрипит это куда-то в дрожащее хрупкое плечо — Почему ты решил мне всё это рассказать? — Я не хочу, чтобы он убивал моими руками. Не хочу однажды проснуться рядом с твоим трупом. И больше всего на свете не хочу тебя обманывать. — юноша откидывает голову назад, болезненно хмуря светлые брови — Ты арестуешь меня? — Давай разберёмся с этим потом. — Что.? Игорь размыкает объятия и аккуратно встаёт с дивана, оставляя Разумовского одиноко сидеть на огромном матрасе, поджимая под себя ноги. Полицейский отходит к противоположной стене, пытаясь переварить свалившуюся на него информацию, и понять, какое решение в этом случае будет самым верным. Он тяжело выдыхает и хрипит куда-то в стену: — Ты готов лечь в психолечебницу? — Да, да, конечно. — Тогда собирай вещи, у нас нет вр… Глухой удар раздаётся где-то над ухом и Игорь не сразу понимает, что ударили его. А потом перед глазами опускается чернеющая вуаль, и сознание погружается во мрак, выхватывая напоследок лишь желтеющую радужку зрачков и сумасшедшую улыбку. Где-то за пределами пустой темноты продолжается жизнь, шумит техника и проезжающие под окнами машины сигналят что-то едва слышное, где-то существует тепло рук, тянущих обездвиженое тело, и холод мраморной плитки, скрипящей от соприкосновений с дешевой коричневой кожей куртки. Но всё это; звуки, ощущения, мысли, утопает в вязкой трясине, как будто якорем утягивая за собой и самого Грома. Когда сознание, тяжелой волной, вновь возвращается к нему, Игорь уже сидит. В ушах гудит отвратное шипение поломанного проектора, а где-то сзади, в другом конце помещения, раздаётся радостный свист. Свистящий шумит какими-то предметами и, судя по монотонности исполнения, не обращает на мужчину никакого внимания. Голова едва держится на плечах, так и норовя вновь упереться подбородком в грудь, но Гром всё ещё поднимает своё лицо, пытаясь пошевелить затёкшими конечностями. Но запястья и щиколотки отказываются поддаваться разуму, кожу прочно связывает что-то, похожее на физкультурный канат. Пока полицейский пытается оглядеться, свист резко прекращается. — О! — раздаётся откуда-то из-за спины — Ты проснулся? Я тут со скуки умираю! Голос звучит так насмешливо, что Грома всего перекашивает от осознания, кому этот баритон может принадлежать. Парень тут же появляется перед глазами, оправдывая догадку полицейского. Разумовский, весь в чёрной экипировке, жадно буравит взглядом пленника. — Я подумал, раз ты всё уже все равно знаешь… — он отряхивает невидимую пыль с огнеметов на своих руках — то можно надеть мой, так сказать, кежуал лук. — Серёжа? — Игорь хрипит это, едва удерживая взгляд на искрящихся желтыми огнями глазах напротив. — Хм… Нет, не Серёжа. — юноша усмехается и приподнимает подбородок собеседника — Я Птица. — Какая птица…? — Гром устало выдыхает, рассредоточивая взгляд — Какая-то конкретная птица? Попугай.? — Что? Боже, Игорь… — он выглядит почти сочувствующе, пытаясь ощупать череп заложника на предмет серьёзных повреждений — ну какой нахуй попугай. — А так на попугая похож… Птица взрывается заливистым смехом, такого он уж точно не ожидал от связанного майора в опасной для жизни ситуации. Он наконец прекращает хохотать и устало вздыхает, проходя к аппарату с напитками. По звуку пиликания клавиш, Игорь понимает, что он всё ещё сидит в кабинете Разумовского, только теперь его конечности привязаны к стулу, и узлы довольно прочные. — Давай-ка, за маму, за папу. — рука в чёрной перчатке подносит к губам полицейского пластиковое горлышко бутылки с водой, и наклоняет, чтобы Гром мог глотнуть — Что, сильно я тебя приложил, да? Игорь жадно глотает минералку и едва кивает, отвечая на заданный вопрос. — А что мне было делать? — Птица хищно улыбается, вытирая с щетинистого подбородка пленника расплескавшиеся капли — Хотели от меня избавиться и жить с Серёженькой долго и счастливо? В психушку он собрался меня везти. Игорь, мы ведь с тобой почти прикипели друг к другу… — Не с тобой. — Гром грубо огрызается, понемногу приходя в себя. — Если тебе всё это время нравился Разумовский, — парень резко хватает ворот серой футболки, дыша оппоненту прямо в губы — значит нравился и я. Гром не находит, что на это ответить. Он бы хотел сорваться с места, плюнуть преступнику в лицо, прокричать, что это всё ложь и провокация. Но по правде он не знал, было ли это ложью и провокацией. Нет, сейчас, когда он знает, что перед ним серийный убийца, он уверен, что Птица просто не может вызывать у полицейского симпатии. Но тогда, в казино, хамоватый и смелый Разумовский выглядел просто потрясающе. Он завораживал Игоря и среди мусора и грязных столов бара на отшибе, его горячий шёпот вызывал мурашки по коже. И из-за этого майор чувствовал себя грязным, неправильным и неправым. Будто новые обстоятельства должны были повлиять на уже давно минувшие события. — Что тебе от меня нужно? — мужчина отворачивает голову так резко, что его щетина смазано проходится по губам преступника. Птица ломано обводит большим пальцем руки поцарапанную кожу и, как очередную маску, надевает на себя серьёзное выражение лица. Он нагло садится прямо на колени к связанному Грому, располагая свои пятки по бокам от изношенных ботинок майора. Прямые руки ложатся на напряжённые плечи полицейского, и парень немного ёрзает, пытаясь принять более удобную позу. Его пальцы грубо впиваются в щетинистые щёки заложника, поворачивая голову Игоря обратно, чтобы их взгляды вновь пересеклись. — О, я рад, что ты спросил. — парень нахально улыбается — А то знаешь, мне как-то неловко было начинать… Птица склоняет лицо, чуть не утыкаясь в майора лбом, и надменно выгибает бровь, громко клацая зубами. Он хищно скалится, и, горячо дыша, проходится мокрым языком по щеке Игоря. — Мне нужен ты. — преступник больно кусает мочку уха мужчины, шумно вдыхая носом воздух — Полностью. — Это шутка? — Игорь пытается вырваться из мертвой хватки, но парень сжимает его щеки ещё сильнее, заставляя разомкнуть крепко сжатые зубы — Ты хочешь искоренить коррупцию путём массовых убийств, и ещё майора полиции? Какие следующие тупые требования? Боинг и шоколадный милкшейк? Отставка президента и игрушка-пищалка для собаки? — Господи, да завали ты наконец… Гром не успевает понять, как это произошло, но его затыкают поцелуем. Горячие губы на вкус как медь и железо, или это его собственная кровь так ощущается, Игорь не знает, он еле дышит и думается до отвратительного плохо. Полицейского пронизывает неприятная дрожь, пальцы рук и ног наконец могут двигаться, и это миллионом острых иголочек пронизывает все конечности, пока по лицу расползается невыносимое тепло. Птица горячий как костёр посреди жаркого пляжа, всё в нем напоминает необузданный огонь; яркие растрепанные волосы, желтые искры в глазах и алеющие от крови губы. Губы, которые прямо сейчас так жадно впечатываются в майора, будто на парня давит не меньше тысячи атмосфер. Острые резцы то покусывают нижнюю губу Игоря, то плотоядно смыкаются на расстоянии, не в силах выдержать такого близкого контакта. И Гром чувствует себя обессиленным, выпитым досуха, конечно он не отвечает на поцелуй, но никак этому не препятствует, позволяя сумасшедшей второй личности Разумовского растерзывать майора на куски, будто Птица и впрямь имеет на это право. Рыжеволосый парень рвано дышит и отстраняется, чуть вздрогнув. Кажется, он и сам не ожидал, что никто не попытается его прервать. На лице юноши отчетливо виднеется недоумение, такое, какое часто изображает сам Разумовский, с одной лишь только разницей — у Серёжи светлые голубые глаза, а не огненно-желтый пожар вокруг зрачков. — Кхм, — мотает головой преступник, и вновь натягивает дежурную ухмылку — тебе, что, понравилось? — Что, если да? — устало произносит Игорь, с вызовом буравя парня. — Ого, майор, да у Вас явно проблемы, — Птица хищно скалится, зарываясь руками в темные волосы обездвиженного собеседника — если так будоражат серийные убийцы. — У тебя проблемы, если ты пытаешься разочаровать всех, кто хоть капельку тебе нравится. — мужчина серьезно буравит взглядом сидящего на нём парня — А потом взять меня силой, как будто другого варианта не было. Но ты сам же сделал так, что его нет. — Пфф… ты серьезно, папаш? — он наконец встаёт с чужих колен, смотря на заложника сверху — Это ТЫ меня будешь учить взаимопониманию и доброжелательности? Ты?! У тебя друзья то хоть есть кроме тапок твоих, которым лет больше чем мне? — Есть у меня друзья. — огрызается Гром. — А, ну да, прости, я забыл… — Птица выставляет свою пятерню перед лицом мужчины, загибая палец — Ты же дружишь с этим… мальчиком-стажёром, да? Он такой милый, только, боюсь, влюблён в тебя по уши, как маленький щенок. — он загибает следующий палец — Ещё ваш этот вечно недовольный ФСБшник, тоже твой друг? Каждый год ищет твой профиль в соцсетях, но так и не решился ни разу написать, хотя всё это время хранит твой номер. Птица прерывается, чтобы усесться в кресло Разумовского, видимо, планируя долгое перечисление. — Красотка-журналистка же ещё! Стерва, чуть не украла мой танец в казино. Ведёт себя так, будто ты ей и даром не нужен, но если пригласишь её на свидание… — парень пошло подмигивает и загибает ещё палец — Впрочем, с Разумовским такая же ситуация, мальчик такие надежды возлагал на ваш ужин, меня чуть не стошнило. Ну, пришлось брать ситуацию в свои руки. Чумной Доктор закидывает ноги на стол, продолжая что-то прикидывать в голове. Он наконец вспоминает кого не называл и победно зажимает пятый палец на руке. — Ещё же мальчишка из детдома… Ооо, Игорь… — голос парня становится более вкрадчивым — мы, конечно, должны помогать сиротам, но не таким же способом… Кто бы знал, что чьей-то первой подростковой любовью будет унылый бородатый майор. Юноша облокачивает щеку на сжатый кулак, будто ради этого и затевался счёт на пальцах. Он заинтересованно хмурит брови. — Я, кстати, никого не забыл? — он поджимает губы, испепеляя мужчину взглядом. — Всех назвал, молодец. — Игорь отвечает тут же, пытаясь не выдать лёгкого волнения — Ты следил за мной? Много же времени у Чумного Доктора. — У майора полиции тоже времени, видимо, завались, раз столько поклонников по всему Питеру набралось. — Птица озадаченно перебирает пальцы на руке, кивая собеседнику — Так это их ты друзьями называешь? Если да, то нет у тебя друзей, так же как и не было. — Это близкие мне люди… — Гром начинает по-настоящему злиться, когда парень тычет его носом в несостыковки — и не тебе, блять, судить кем они мне приходятся… — Эти «близкие люди» в момент станут далекими людьми, когда ты им расскажешь, что кроме твоей сраной «дружбы» вас ничего связывать не будет. Майор тяжело сглатывает, вспоминая вчерашний вечер. Когда Кирилл просто ушел, стоило лишь отказать ему в поцелуе. Может чертов чумной психопат и прав, а может людям просто нужно чуть больше времени, чтобы принять какие-то вещи. — Может и станут. — Гром грустно пожимает плечами — А может мы пройдём через это и пойдём дальше. — Ага. — Птица хищно скалится — Как с Гречкиным, да? Игорь напряжённо смыкает челюсти, когда слышит это имя, глупо было надеяться, что, следя за майором, маньяк не узнает о белокуром парнишке, но надежда была. Юноша улыбается во все зубы. — Думаешь, что можешь меня наебать? Я же спросил, кого я забыл назвать? Или ты и сам уже забил хер на этого морального урода? — Кирилл не… — Не ублюдок? Не мудак? — юноша складывает руки в замок, склоняя к ним голову — Знаешь, я был весьма удивлён, когда увидел эту мразь попивающим кофе у тебя на кухне. С каких пор ты проводишь вечера с преступниками? Ну… исключая сегодняшний… — Ты и понятия не имеешь, что он за человек. — мужчина пытается вырваться из оков жесткой веревки, но только стирает себе запястья до крови — Ну конечно, куда тебе? Для тебя люди только функции, как в компьютере. Если что-то работает не так, как должно, значит всё можно перезагрузить, да? Удалить косячную программу? Птица вскакивает из-за стола, и звонко бьёт ладонями о гладкую поверхность, трещины под его пальцами неприятно впиваются в ткань перчаток. Но юноша не обращает внимания на эти мелочи, он угрожающе надвигается на оппонента, глубоко вдыхая носом раскалённый между ними воздух. Рука в чёрной перчатке вновь до боли сжимает щетинистый подбородок, но теперь поцелуй за этим точно не последует. — Он ребенка убил, мне не нужно знать что он за человек! — желтые глаза немного щурятся, и самодовольная улыбка расползается по лицу Птицы — Хотя давай лучше ты с ним познакомишься ещё раз. Чумной Доктор ловко выхватывает старенький телефон из кармана джинс майора, и, что-то недолго ища в контактах, умело набирает кнопками сообщение: «Игорь у меня. Если дашь мне закончить начатое с тобой, то Гром не умрёт. Приходи и встреть свою смерть достойно. Чумной Доктор.» Он с гордостью показывает текст майору и тут же отправляет СМС адресату. Не проходит и пары секунд, как кнопочный мобильник раздаётся трелью звонка, но Птица тут же сбрасывает вызов. Безразлично хмыкает, и, кинув телефон на пол, разбивает экран своим тяжёлым ботинком. — Ого, а я думал, что эта модель неубиваемая. — он разочарованно смотрит на кучу пластиковых осколков на полу. — Про себя ты, наверное, думаешь то же? — Игорь до скрежета сжимает зубы, думая о том, что сейчас чувствует Гречкин, получивший такое неоднозначное письмо. Рыжеволосый юноша лишь глупо хихикает в ответ и улыбается настолько беззаботно, насколько только может улыбаться психопат. Отсчёт времени начинается и Гром не может сосредоточиться ни на чем, о чем решает поболтать Чумной Доктор. Он думает только о белокуром мальчишке и как тот судорожно пытается что-то предпринять, или, посчитав СМС шуткой, просто продолжает играть в любимую игру на приставке. Игорь хотел бы, чтобы парень не отреагировал, не поехал в ночи спасать его. Майор столько раз видел и предательство и смерть, что сейчас точно знает, что смерть куда страшнее. Быть живым предателем не так страшно, ведь можно работать с тем, что уже сделал. А быть мертвым другом — печальнее для всех, кроме того, кто мёртв. Время тянется как жвачка, размеренный и почти спокойный голос Птицы сливается воедино с тиканьем часов, и Игорь разбирает лишь отдельные фразы из этого бессмысленного монолога. Он чувствует себя так, будто общается с восьмиклассником, перечитавшим Достоевского. Впрочем, Птица — это ведь не совсем отдельный человек со своей историей и предпосылками поведения, может его и стоит рассматривать как заигравшегося ребёнка. Но с такой точкой зрения возникают некоторые трудности, когда этот ребёнок тебя к стулу привязал и распускает руки. — Эй, ты меня слушаешь вообще? Перед глазами Грома раздаётся гулкий щелчок пальцев в чёрных перчатках. Где-то снаружи бьется стекло.