Лондон – это твой Питер

Нахохлившись, как тот самый голубь, сидящий в луже под водосточной трубой, на которого он то и дело бросал взгляды из окна, Антон сидел на подоконнике. Они уже третий месяц жили в Англии, в Лондоне, а он всë никак не мог привыкнуть к холодам и бесконечным дождям. Впрочем, к последнему привыкать не приходилось — Антон как никто другой знал, что это такое, когда ты за целый месяц ни разу не видел солнечного лучика. — Лондон — это тоже Питер, — философски подчеркнул Шаст, прильнув губами к краю кружки, чай в которой давным-давно остыл. Антон прислонился лбом к стеклу. Дыхание оставило след, и Шаст нарисовал разбитое сердечко на запотевшем участке окна. Настроение было, честно говоря, отвратительное, а потому и мысли в голове тоже были мрачные. Казалось, что любимый человек ушëл не по делам, не на работу, а навсегда. Не важно, куда, на самом деле. Клубок из мыслей разбило неожиданное прикосновение чужой руки к спине. Антона погладили ладонью по спине, а после обняли, сомкнув руки в замок на его груди. — Почему ты сидишь здесь? Замëрз же наверняка. Да и неудобно. «Неудобно — это в одиночестве, без тебя», — размышлял Антон, сползая с подоконника, ведомый крепкой рукой в соседнюю комнату. Шаст остановился перед широкой двуспальной кроватью и задумался, а что он вообще здесь делает. Это разве его жизнь? Буквально год назад он бы рассмеялся в лицо тому человеку, который сказал бы ему, что Антон переедет жить в Лондон со своей второй половинкой. Сейчас же это всë происходило в реальности, вот только осознать сие было труднее, чем просто смириться. Всë те же руки вдруг развернули Антона за плечи и толкнули в грудь; тот повалился на кровать, раскинув руки в разные стороны и хрипло застонав. Его тут же прижали сверху своим телом, заставив Шаста почувствовать себя немного более реальным. Да, чëрт возьми. Это происходит именно с ним, именно здесь и сейчас. — Почему молчишь? О чëм так глубоко задумался? — вновь прозвучал вопрос, на который у Антона не было внятного ответа. Лишь учащëнное биение сердца и горячее нечто, разливающееся по венам каждый раз, когда его дыхание опаляло лицо, уши, шею, ключицы… Антон обхватил ногами плюшевую акулу и закрыл глаза. Те же самые руки так привычно обхватили его со спины. Шаста прижали к горячему корпусу и погладили сзади по коротко остриженным волосам. Кажется, это его поспешное решение оказалось не самым верным: где-нибудь в Москве, может, и было жарко с длинными волосами, зато теперь ему хотелось целыми днями ходить по квартире в шапке. Тëплое дыхание пощекотало ухо Антона. Над ним склонились и накинули на его плечи тëплый плед. — Спокойной ночи, малыш. «И тебе, Карлсон», — где-то в глубине души Антона были задеты струны глупого, до слëз нелепого юмора, но такого родного и знакомого сердцу, что без него уже никуда. Утро звучит всë той же серой мелодией капель дождя, барабанивших по стеклу и подоконнику всю ночь. Антон растерянно огляделся — на смятой кровати не было никого, кроме него и огромной плюшевой акулы по имени Салли. Чувство одиночества снова захлестнуло его с головой, но на этот раз оно растеклось по телу равномерно, как будто так и должно было быть. Дождь, он и акула — идеальное трио для депрессивного рока. Шаст бросил взгляд на съëжившуюся в углу гитару. На ней уже давно никто ничего не играл. С тех пор, как они переехали, она звучала в этих стенах всего два раза, и то на праздники. — Лондон — это английский Питер, — повторил для себя Антон, будто бы закрепляясь этой мыслью в реально существующем пространстве и отчаянно не желая выпадать из него снова. Он сполз с кровати, сделал утренние процедуры и вернулся к гитаре. Потрогал еë гриф, осторожно пробежался пальцами по струнам — помнят. И сыграл. Тихую, печальную мелодию: то, что лежало у него на душе. Почему даже в объятиях любимого человека в Лондоне ему невероятно холодно?

* * *

Вечером всë повторилось. Подоконник, кружка — но только уже не с чаем, а терпким кофе — и он, Антон, положивший голову на колени и рассматривающий уличные пейзажи. Снова руки, только теперь уже сжимающие плечи гораздо крепче. В последнее время Антон не видел ничего, кроме этих рук. Ведь так страшно поднять взгляд и осознать, что видишь перед собой уже далеко не того человека, каким он был раньше… Каким он был раньше? Было ли у них время их маленького счастья, или ссоры с родителями на почве каминг-аута, побег от проблем на работе и этот дурацкий серый иностранный город высосали всю позитивную энергию из Шаста, оставив ему только разрывающееся от боли сердце? Чмок. На щеке осталось лëгкое тепло от поцелуя, но оно быстро смелось воздушным потоком. Антон зажмурил глаза. — Зачем ты снова так себя мучаешь, малыш? Посмотри, ты же весь дрожишь. Сильные руки подхватили его и подняли вверх. Это внезапно кардинально перевернуло взгляд Антона на ситуацию; ему пришлось открыть глаза и крепко ухватиться руками за чужие плечи. Нет, родные, любимые плечи самого лучшего в мире человека. — Арс… Мы когда-нибудь уедем из Лондона? Не просто чьи-то руки, а сам Арсений! — нëс его сейчас к кровати, затем аккуратно уложил, а затем лëг рядом, расположив своë лицо почти вплотную к лицу Шаста. Снова горячее дыхание у его губ, и снова Антон чувствует, как в нижней части живота что-то ноет. — Тебе тут не нравится? — Арсений поцеловал своего парня в лоб и виновато улыбнулся, словно всем своим видом показывая, что его как-то и не особо спрашивали, где он хочет работать. Вдруг его рука скользнула по волосам Антона, а после остановилась на щеке. — Ты со мной вчера весь день не разговаривал. Я боялся, что что-то случилось. Я сделал что-то не так? В этот момент Антон осознал, что всë, что было навеяно унылой дождливой погодой, оказывается, уже не имело никакого существенного смысла в его голове. Пустяки, если он настоящий и рядом. Пустяки, даже если это происходит только в его голове. Антон скользнул рукой по шее своего возлюбленного, задержав взгляд на прекрасных голубых глазах, и тихо вздохнул: — Я думал.