Удачная уловка
17 сентября 2023 г., 23:42
У Эвана не было времени задумываться, когда это произошло. Это просто произошло — узнал он постфактум одним поздним вечером, когда все соседи уснули, а нарастающая тяга внизу живота не давала уснуть. Как наотмашь, она врезалась в голову, выбивая все силы на сопротивление. Поддавшись, иными словами, сдавшись, Эван наложил чары звука на свою кровать и запустил руку под резинку штанов.
К удивлению, той ночью он уснул довольно быстро. Может дело было в усталости, может, он просто не хотел думать об этом больше, чем длилось его уединение. Однако после он не мог смотреть на Барти как раньше. Стыд, пробирающий каждую кость, закрался внутри, просыпаясь, когда он смотрел на Барти. Голова явна не была ему другом, каждый раз подкидывая детальное воспоминания своих фантазий.
Эван искренне не понимал за что. Эван искренне не знал, что делать дальше. Он искренне не понимал вообще ничего. Оттого и жилось ему очень весело.
Барти с особой скурпулёзностью выводил карикатурный пенис на поверхности школьной парты, разумеется, не забыв пририсовать ему капли спермы и выступающие вены. Эван смотрел на это: на чуть прикушенный язык, напряжённо сжатые губы, прищуренный туповатый взгляд, который пытался казаться невинным, но у него этого совершенно не получалось, на то с какой увлеченностью он чуть не ложился на парту. Эван смотрел на всё это и задавался вопросом: «как»?
Как даже это может ему нравится? Как даже от этого у него замирает томно к груди сердце?
— Чё пялишься? — Спрашивает Барти, даже не взглянув.
— Поражаюсь тому, как тебя могли назначить старостой.
— О чём ты? Я идеальный кандидат на роль старосты! Они не могли устоять перед моим чертовским обаянием. — Бахвалится Барти, как напыщенный павлин, а Эвану тем временем становится всё хуже и хуже.
Он влип, он беспомощно барахтается в этом болоте, не имея надежды на спасение. Если бы только Барти мог знать о чём думает Эван, сидя с ним за одной партой. Узнай он это, посчитал бы его больным и никогда больше не сел с ним.
— Слишком много будешь воображать — больнее столкнёшься с реальностью.
— О… — Тянет он глубокомысленно, с важным видом кивая. — И чё же у тебя на уме?
Барти говорит невпопад. Словно задействовав некий невидимый, магический переключатель у себя в голове. Подмечая то, что другие не видят, он мог без принуждений моментально сменить тему. Он словно мог по щелчку пальцев считывать малейшее изменение в мимике Эвана, даже не напрягаясь. Даже не смотря на него. Эван был для него раскрытой книгой Маркиза-де-Сада, столь же мерзкой и неприглядной, как и её автор.
— Что? — Оторопело спрашивает Эван, он выглядят застигнутым врасплох. Он одергивает себя, когда хочет машинально сильно покачать головой, чтобы лишний раз доказать Барти — ему показалось, он не прав. — О чём ты?
Барти оглядывается на него через плечо, загораживая собой своё творчество. Он не выглядит особо заинтересованным, лишь скучающе покусывает кончик пера, что являлось его привычкой. Его карие глаза скользят то вниз, то вверх, словно специально изводят нервы Эвана, проверяя их на прочность. Крауч долго молчит и Эвану чудится, что тот просто сводит его с ума.
— Ну? — Подгоняет он, выдавая своё волнение. Эван тянет к лицу руки, чтобы нервно покусывать в кровь тонкую кожу пальцев. Она давно уже не выглядит приятной, его пальцы в заусенцах.
Барти ничего не говорит вместо этого быстро и аккуратно отводит руку Эвана в сторону. Он не сильно удерживает тёплые пальцы вокруг жаркой кожи запястий Эвана. Воздух накаляется в одночасье. Эван задыхается в полной воздухом комнате.
Эвану кажется, что он горит заживо. Весь таящийся в нём огонь возрастает многократно за жалкое мгновение, не оставляя и шанса контролю над полётом мысли.
Вмиг в голове возникает настойчивая фантазия, как эта самая костлявая рука касается его там, где он касается себя по ночам. Его воображение работает столь усердно, что кажется, будто это происходило когда-то. Как шершавая ладонь скользит вниз по груди, плавно переходя на талию, а с ним на бедра с выступающими тазобедренными косточками. Она задерживается там ненадолго, чтобы обводить кругами скрытые под тонкой кожей кости. Чтобы потом коснуться их горячими губами, заставляя каждый нерв напрячься в накатившем возбуждении и желании.
Дыхание становится глубоким. Эван краснеет вплоть до самых ушей и спешит сделать вид, что это не так, ведя себя безразлично.
— Я просто подумал, что ты нервничаешь. — Говорит он невзначай. — Ты ворчливый, когда нервничаешь.
— Я ворчливый? — Говорит он на грани обиды.
На самом деле Эван не обижается, где-то на заднем фоне мышления подмечая, что он действительно нервничает. Большая часть его мыслей занята главным вопросом — может ли Барти почувствовать его учащённое сердцебиение на запястье, потому что Эвану кажется, что его сердце отбивает бешеный ритм одновременно по всему телу.
— Просто, блядь, до невозможного.
— Ты, блядь, мерзок.
— Ага. — Усмехается от с самодовольной, нахальной улыбкой, будто услышал самый лучший комплимент.
— Это не комплимент. — Возражает Эван из простого и черствого желания оставить последнее слово за собой.
— Тогда почему же ты так краснеешь? — Дерзко ухмыляется он, забавляясь попытками Эвана не замечать то, насколько он красный, что даже его кожа кисти излучает тепло.
— Потому что здесь душно, Крауч. — Ворчит Эван с нежеланием отстраняя руку. Барти позволяет этому случится, провожая запястье взглядом. Он потирает пальцы, которые ранее касались его, друг о друга, пытаясь осязать возникшую пустоту.
— Сейчас середина декабря. — Он поднимает бровь и выглядит совершенно не убежденным.
— И что? Это ещё не значит, что здесь не может быть душно.
— Справедливо. — Хмыкает Барти, наконец отводят от него глаза. Эван сглатывает, проклиная тот день, когда решил сесть на нумерологии вместе с Барти.
Они сидят в тишине, которая воспринимается Эваном, как спасительная, довольно долго. Как глоток свежего воздуха, он совершает тихие вдохи, пытаясь привести сердцебиение в норму и со временем у него получается. Всегда получалось. Эвану просто требуется время, чтобы перетерпеть эту пытку — быть так рядом и не иметь возможности коснуться. Это изощрённая форма мазохизма не иначе. Эван полностью не в ладах с самим собой, раз позволяет этим мимолётным касаниям случаться вновь и вновь.
Когда Барти вмешивается в его пространство, это всегда неожиданно. Он словно тихим хищником подкрадывается сзади и набрасывается на добычу. А Эван даже и не против. Эван не может сдержать рванного выдоха, когда Барти ощутимо наваливается на его плечо, чтобы бесцеремонно заглянуть в его пергамент, наклоняя голову так близко, что их щёки практически касались друг друга.
— Как ты решил эту задачу?
— Думай сам! — Закатывает глаза Эван, пытаясь отодвинуться, но Барти следует за ним.
— Зачем, если у меня есть ты. — Он сверкает своего фирменной улыбкой, пытаясь взять харизмой и обаянием, которых у него в избытке.
— Отвали! — Тихо шепчет он, когда преподаватель перестаёт говорить, зависнув с открытой книгой и внимательно вчитываясь. Эван боится, что в зародившейся тишине их перешёптывания станут заметны.
— О, ну, Эван, дай списать. — Барти цепляется за руку Эвана, которой тот пытается скрыть решение, и постукивает по ней указательным пальцем, привлекая к себе внимание.
Эван не успевает сообразить с ответом, потерявшемся в его закипавшем мозге. Как винтики в старом механизме, его голова перестаёт соображать и, кажется, начинает дымиться. Сердце, не зная как быть, пускается то в галоп, то замирает на секунду, чтобы после в бешеном ритме сорваться в пропасть. Томительное чувство, напоминающее густой комок нервов, скручивается узлом внизу. Тело делается податливым и размарённым, как после долгого трудового дня или затяжного принятия ванны.
Можно сказать, что Эван кончается как личность в тот самый момент, когда Барти ведёт свои длинные и ловкие пальцы выше по предплечью и накрывает внешнюю сторону ладони. Разряд тока — примитивная, но опасная вещь из маглловского мира, — прошибает насквозь. Он тяжело и шумно сглатывает, и молится лишь бы это осталось незамеченным Барти.
Барти никак не меняется в своём хитром лице. Он только смотрит снизу-вверх, ожидая помощи. А тем временем его Барти переплетаются с пальцами Эвана, сжимая их с силой, почти с болью. Но это боль нравится Эвану, хотя бы потому что она позволяет ему держаться при своём уме.
— Нет! Отъебись. — Шикает Эван, собравшись через силу. Он пытается выдернуть руку из нечеловеческой хватки, но Барти отказывается отпускать его, вцепившись в руку, как в последнюю надежду на спасения.
Барти придавливает чужую руку ко столу и налегает на ладонь так, как это кажется интимным, неприличным между друзьями. Эвану кажется, что он горит весь, как изнутри, так и снаружи. Словно он выпил поперчённое зелье из Сладкого Королевства и пролил значительную часть на себя. Огонь пылал внутри него, сжигая каждый орган и медленно подбираясь к сердце разгневанным и необузданным пламенем.
— Эван, ты же знаешь, что я тебя люблю.
— Ха, — усмехается Эван отчуждённо. Потому что это кажется ироничным в купе со всеми гнетущими его мыслями.
— Это так. Лучше тебя в моей жизни никого не будет. — Плетёт он сладострастную речь, пытаясь поймать его взгляд, но Эван не хочет смотреть в его дьявольские глаза.
— Даже лучше Регулуса? — Вопрос слетает с языка быстрее, чем мозг успеет его обработать.
Барти удивлённо прищуривается, чуть вскидывая голову. Эван не уверен придуривается ли он или взаправду не понимает. Произнесённое ненароком имеет смысл, оно значимо как никогда. Пусть Эван не хотел говорить этого, он думал об этом постоянно.
Между Регулусом и Барти была особая связь. Она была не такой заметной, как между Регулусом и Сириусом, не такой осязяемой, как между Регулусом и Пандорой, не такой понимающей, как между самим Эваном и Регулусом, но она была. Её нельзя было потрогать, как и любые другие, нельзя было ощутить или увидеть невооружённым взглядом. Она проявлялась там, где мало кто бы вздумал посмотреть: в движениях рук, во взглядах, крохотных улыбках от слов друг друга, в манере говорить неуловимо иначе в общении. Барти и Регулус дружили до школы, до того, как Эван присоединился к ним. Если сначала это не имело никакого значения, то сейчас это грызёт довольно сильно.
Хуже только то, что Эван понимает насколько непритязательны и абсурдны его чувства. Он даже не может точно дать определение своим чувствам: что именно он чувствует? Тоску, когда видит то, как Регулус и Барти общаются, будто они находятся на одной волне и никто не может понять их с точность до ста процентов? Быть может, но это совсем не то. Боль от того, каким далёким он чувствует себя в те моменты? Однозначно да, но совсем не то, что могло бы точно описать чувства.
Ревность, когда он видит, как Регулус и Барти целуются совершенно не по-дружески на одних из множества вечеринок? Описывает ли это то, как замирает сердце перед тем, как разбиться на осколки или достаточно это передает правдоподобность всех склочных и болезненных переживаний? Он чувствует себя ударенным ножом в поддых, убитым, наблюдая за икринками смеха на губах Барти в тот вечер.
Все знают, что это ничего не значило. Это всего лишь специфика их отношений, но Эвану не становится менее болезненно. От его души отщипывают значительный кусок, когда до него доходит осознание, что он, возможно, никогда не сможет также касаться его губ своими.
Эван ненавидит себя за эти чувства.
— Бля, — выдыхает Барти с тяжёлым дыханием, словно Эван — сложная задачка по арифметике, — нет, конечно.
Где-то в секунде после этих слов, Эван умирает. Его душа перестает ощущать собственное тело, отправляясь к небесам. Он чувствует себя эфемерным, нереальным, как будто он наблюдает за жизнью другого человека, не осознавая, что это он сам.
Его рот открывается в желании что-то сказать, но язык онемел и Эван не может произнести и слова.
— Ты не Редж, чтобы быть лучше него. — Говорит он, добивая, и Эван может чувствовать, как он сыпется на части. — А Редж не ты, чтобы быть лучше, чем ты.
— Чего? — Глупо шепчет Эван, незаметно для себя подавшись вперёд.
— Зачем мне сравнивать вас, если вы разные люди? Ты просто лучший. — Уверенно утверждает Барти, кивая своим собственным словам. Он тоже подаётся вперёд со своей самодовольной улыбкой. Движение получается таким резким, что они чуть было не сталкиваются носами.
Эван не спешит отдалиться, внимательно вглядываясь в карие глаза Барти. Он не может понять этого человека так же, как и не может понять почему сердце выбрало именно его. И сердце ли это было, а не просто вожделение?
Эван также не может понять рад ли он этим словам или они заставляют его злится, потому что он не может думать, заглядывая в черный омут. Он может сфокусироваться ни на одной разумной мысли. Все они, — мысли, — становятся патокой, вязкой и липкой, от которых он никак не может отделаться, но и собрать их в единую неизменную форму тоже не может.
Чужое дыхание оседает на губах и ни капли не помогает концентрации. Забавно то, как Эван даже не может рефлексировать в моменте, грустить о сказанном, потому что он плывёт от прямого взгляда Барти.
— Подлиза. — Мягко говорит Эван, сдаваясь и отстраняясь. Ему потребовалась на это вся его выдержка.
Это происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно. Барти тянется за ним вслед. Как одурманенный наваждением, стоит Эвану разорвать с ним зрительный контакт и отстраниться, как Барти ведёт, тянет за ним, наклоняясь корпусом вперёд. Глаза у обоих расширяются в осознании, когда до них доходит значение того, что сделал Барти. У Эвана на лице читается едва различимый шок, удивление и слабая надежда. У Барти решительность и смущённость такая крохотная, что остаётся ему незаметной.
— Я не подлиза. — Голос Барти твёрд.
Эван поздно отмечает их тяжёлое дыхание, запах мятных леденцов, — любимой конфеты Барти, — головокружение и бегающий взгляд. Он кажется так близко, меньше чем на расстоянии вытянутой руки! Всё внутри восстаёт против Эвана, крича ему, чтобы он поддался, сокрушил выстроенные стены. Но другая его часть безропотно замирает в ожидании. Нет, даже не в ожидании.
В страхе.
Эвану одновременно и хочет и боязно узнать, что на уме Крауча. Поэтому, как и в любой другой момент страха, он замирает и чувствует себя жалко беспомощным.
Их носы находятся в дюйме друг от друга. Глубокое и безрезультатно скрываемое тяжелое дыхание оседает на коже обоих, мурашки пробегают по коже от каждого выдоха. Эван может поклясться бородой Мерлина, что его сердце трепещет, замирает, ждёт и ликует одновременно. Невидимая инерция толкает его вперёд, но Эван отчаянно противиться теми крохами сопротивления, что ещё живы. Он удерживает себя на месте силой воли.
Только для того, чтобы почувствовать жар приближающейся кожи Барти.
Барти приближался. Медленно, сокрушительно, руша все барьеры на своём пути. Уничтожая всю концентрацию. Расстояние между ними уменьшалось. Эван чувствовал нарастающий гул в ушах и пульсацию в груди, перебивающие все другие звуки. Он был готов закрыть глаза и поддаться на уговоры с совестью, когда Барти окажется настолько близко, что их губы соприкоснутся.
Беснующееся в груди ликование, становилось тяжёлым не только морально, но и физически. Эвану казалось, что он тонет в комнате, где нет воды. Казалось, он задыхается в кабинет полным кислорода. Каменная глыба желания обрушилась на него и придавила к земле. Грубый вздох вырвался из него самим собой, проникая в открытые, покусанные губы Барти.
Эван больше не мог выносить этого и потянулся вперёд, прикрыв глаза. Он страстно этого желал, даже если потом пожалеет об этом. Эван больше не мог выносить эту пытку.
Эван страстно желал утонуть.
— Это ещё что такое?! — Взревел пронзительный голос откуда-то издалека. Выводя из гаммы чувств, водоворота желания, голос профессора звучало особенно громко, как раскатистый удар грома.
Эван и Барти подскочили на стульях. Горячий разряд стыда и неловкости пробежался по их телам, когда мир вокруг начал проясняться. Кровь прилила к лицу, покрывая кожу ярким румянцем. Они в ступоре посмотрели друга на друга, прежде чем развернуться к профессору, стоящему у их стола.
Они смотрели друг на другу секунду. Всего ничего. Но и этого было достаточно, чтобы множество эмоций отразилось в глубине их душ и на поверхности — во взгляде. У Барти плескалось, как тёмное вино в бутылке, раздражение, лёгкий румянец окрасил щёки, брови были нахмурены, но лёгкая игривость оставалась, когда он смотрел в его глаза. Эван был напуган. Однозначно, его испуг был виден невооружённым взглядом: глаза расширились, ноздри широко раздувались, словно он пробежал марафон и ему не хватало воздуха, рот слегка приоткрыт, будто он увидел нечто поразительное.
Когда Барти отворачивается чтобы посмотреть на молодую женщину — их профессора по нумерологии, — Эван будто остаётся один, пуганный и побитый судьбой.
— Чё? — Всего-то спросил Барти. Он не выглядят особо напуганным возмущённым тоном профессора.
— Ха? — Ошеломлённо издаёт профессор, не находя воздуха от возмущения. Она смотрит на Барти со всей присущей преподавателям строгостью, разве только её брови нахмурены сильнее обычного. — Во-первых, мистер Крауч, студентам, тем более старостам, на которых все равняются, стоит говорить уважительно и воспитанно, чего я о вас сказать не могу. Во-вторых, я спрашиваю, что это такое? — Сдержанно говорит женщина, корешком книги указывая на парту.
Сердце в груди Эвана ёкает, как в предчувствии чего-то нехорошего. Он слишком хорошо знает Барти…
— Эт член. — Хмыкает Барти и на его губах расползается довольная улыбка. Он подпирает голову кулаком и разглядывает своё творчество. — Красивый, кстати.
Чтобы понимать его дальнейшие действия.
Эван закатывает глаза и отворачивается, чтобы с силой зажмуриться и проклясть дурость Барти Крауча. Младшего.
— Как могу понимать, это нарисовали вы. — Барти кивает её с благородным почтением. — Остаётесь сегодня после уроков и убираете свои каракули. Без магии. — Тоном властным и немного злым говорит профессор. На её щеках появился румянец, она явно не ожидала прямолинейного ответа Барти. — Затем вы уберете весь класс. Без магии. Под моим присмотром.
— Ну нет! — Потянул Барти обиженным ребёнком. Он досадливо вскинулся и запрокинул голову, будто вся эта ситуация была не больше чем занозой в пальце.
— Две недели, мистер Крауч! — Предупреждающе сказала профессор, намекая ему не продолжать с ней спорить.
Барти хотелось возразить ей, Эван видел это по наспех открывающемуся рту, но неожиданный щипок заставил его болезненно цокнуть и заткнуться, посмотрев с удивлением на Эвана.
— Уверяю, профессор, он понял вас и приносит свои извинения. — Вступился за него Эван, который и ущипнул Барти за ногу под столом.
Профессор смерила Барти строгим взглядом, прежде чем смягчить и посмотреть на Эвана со странной смеюсь усталости и чем-то ещё. Эван не мог понять, что это за эмоция такая. Или же не хотел признаваться самому себе о том, что это было сочувствием. Он не понимал на что оно направленно.
— Рада видеть, что у вас, мистер Крауч, есть такой хороший друг. — Говорит она и качает головой.
Профессор удаляется обратно на за своё место и только тогда, Эван замечает, что все в классе пялились на них. Первым вопросом, возникающим в голове, появилась беглая мысль «А видели ли они?», но она быстро исчезла, когда Барти шёпотом заговорил, склонившись к нему. Вновь возникшая близость, крутила водовороты в животе Эвана.
— Зачем ты это сказал? Я не хотел извиняться. — Эван ничего не ответил, слабо толкнув его обратно на своё место. Барти вяло протестовал, схватившись за запястье Эвана, но позже отпустил его, усевшись строго на своей половине.
Сердце Эаана колотилось, как у будущего повешенного, идущего на верную смерть. Барти был его личной удавкой. Каждое его прикосновение душило не слабее верёвки. Эван старался думать, соображать, он старался осознать, что только что чуть не сделал. Если бы времени было чуть больше, он бы непременно поцеловал Барти посреди урока. Она только эта мысль вызывала возбуждение, которое он с трудом мог скрыть без мантии, лежащей на бедрах. Слава Моргане, он не забыл надеть мантию сегодня.
До конца урока Эван чувствовал на себе взгляд Барти, он буравил его. Эвану делалось неудобно, он чувствовал себя абсолютно нагим, выставленным на всеобщее обозрение. И лишь Барти был его зрителем, лишь он смотрел на него тысячами других глаз. Глаз, в которых он находил отклик похожий на его взбалмошного и хулиганистого подростка.
Эван также чувствовал на себе взгляд Регулуса, сидящего на соседнем ряду впереди. Он лишь единожды кинул на него взгляд, чтобы увидеть скептицизм в одной лишь изогнутой брови.
И тогда Эван понял, что Регулус всё знает.
***
— И ты даже ничего не скажешь? — Прерывает затянувшуюся тишину Эван, нервно подергивая ногой. балдахин на его кровати (где он и сидит), потряхивает от движений Эвана. — А мне есть что сказать? — Спрашивает Регулус, не повернув и головы. Он сидит за своим столом и пишет эссе по трансфигурации с такой чертовский ровной осанкой, словно в его позвоночник вшиты штифты, и он не имеет право хоть сколько-то согнуться. Регулус Блэк был ханжой по справедливому наблюдению Эвана. Праведником и самой настоящей многоликой змеёй. Нет, он не был лицемерным, но мог менять маски, не моргнув и глазом. Эван всегда понимал, что он бы не вырос таким, если бы не его семья. Она камень его преткновений и источник старых и новых проблем. Выросший в кругу, где каждый делает то, что должно; где эмоции — это лишь слабость, — Регулус был самую малость сволочью. Но Эван его не винил. Однако временами он злился на него. Например, как сейчас. Эван знал, что Регулус знает. Он был более чем уверен, что Регулус знает, что он, Эван, знает о том, что Регулус знает… Выходит самую малость запутано. В общем и строгом, Регулус всё знает. Проблем в том, что он молчит, как немой. Поэтому Эван весь напряжённый и не знает, как подступиться к этому разговору. А поговорить им стоит. — Блэк, ты прекрасно понимаешь о чём я. — Я понимаю? Порой привычка Регулус отвечать вопросом на вопрос очень утомляла. Эван не хотел на него злиться, но именно это он сейчас и чувствовал. Когда урок закончился, Эван стремительно собрал вещи и не дал обаянию Барти выиграть, заставить остановиться и остаться, чтобы составить ему компанию. Лишь провидцы смогут подтвердить, что он бы точно остался. Он сломя голову мчался в спальню, чтобы потом закрыться в душе. Он провёл наедине с собой достаточно времени, чтобы по выходу из душа увидеть Регулуса, сидящего за письменным столом и делающим задания. Эван покраснел до корней волос. Первые полчаса он старался быть тише воды и ниже травы, лишь бы не дать повод Регулус заговорить с ним, съёрничать. Потом он понял, что это глупо и они должны будут поговорить, как бы неловко Эван себя при этом не чувствовал. Он должен знать, что Регулус об этом думает. Слышал ли он их диалог? Ведь Регулус был самым ближайшим сидящим к ним. И вот он уже некоторое время пытается разговорить Регулуса. Конечно, безрезультатно. — Прекрати валять дурака, Блэк. Ты прекрасно знаешь о чём я говорю. — Эван закипал, потому что знает, что Барти вот-вот придёт с отработки и они не смогут поговорить. День близился к ужину. Регулус не шелохнулся. Его рука аккуратно порхала над пергаментом, выводя каждую букву. Поставив точку, он убрал перо в чернильницу. Весь пергамент был исписан. Прежде чем убрать в ящик, он свернул его. — Хочешь поговорить о том, как ты влюбился в этого идиота? Или ты хочешь поговорить, как мастурбируешь на него каждую ночь? — Регулус атакует без промедлений. Слова вылетают из его рта быстрее, чем Эван может себя собрать после предыдущих. Следующее предложение он произносит, развернувшись к Эвану лицом. — Или ты хочешь поговорить о том, что делал в душе? — Ты невыносим. — Эван побеждённо качает головой. На его плечах лежит ещё мокрое полотенце. Волосы высохли только наполовину. — Ты невыносимо туп. — Регулус безразлично смотрит на него, пригвождая к кровати. Эван чувствует, что Регулус может знать о ходе его мыслей без использования легилименции. Эван для него открытая книга. Это расстраивает и пугает Эвана. Он бессмысленно задаётся вопросом: «Неужели его так легко читать?» Он боится знать ответ, потому что в таком случае окончательно и бесповоротно упадёт в своих собственных глазах. — Впрочем, как и Барти. В этом вы с ним похожи. — Ты о нём так не думаешь. — Эван качает головой и говорит с уверенностью. — Ты слишком высокого обо мне мнения. Может, потому что ревнуешь. На этих словах Эван смотрит на него, чтобы увидеть хитрый взгляд серых глаз. Иногда Эвану кажется, что эти серые глаза самый настоящий бушующий шторм. Иногда ему кажется, что это спокойный штиль. Его глаза всегда различны. Регулус всегда различный. Одно лишь остаётся в нём неизменным — он сам. Это звучит парадоксально, потому что это и есть парадокс. Регулус остаётся неизменным благодаря тому, что он всегда меняется, будь то в мелких деталях или более заметных. Эван никогда не может предугадать следующие действия Регулуса, и он всегда это знает. Регулус похож на змею: в одно мгновение она милая и покладистая, а в другое кусает за кисть и впускает в плоть яд. Даже если бы Регулус действительно мог отравить его, Эван не был бы против, приняв весь яд до единой капли. Он будет благодарен за это, потому что это Регулус. Потому что это всегда Регулус. Эван не знает с каких пор это началось. Может, с тех самых, когда они встретились. — Думаешь я ревную? — Беря в пример манеру Регулуса задавать вопрос на вопрос, отвечает Эван, устало улыбнувшись уголком губ. — Думаешь нет? — Спрашивает Регулус, облокачиваясь на спинку стула. Эван глухо смеётся и качает головой, уронив голову на согнутые руки. Эван чувствует себя чуть меньше паршиво, зная, что в отношении его Регулус никак не меняется. То немногое, что Эван знает наверняка, помимо изменчивости, это то, что Регулус никогда от него не отвернётся. Регулус никогда не отвернётся от членов семьи. Его семьи. — Не надо думать, чтобы видеть. — Расслабленно замечает Регулус. — Даже слепой бы заметил. Из горла Эвана вырывается протяжный стон, когда до него доходит смысл. Это было настолько заметно! Должно быть, все знают и видят это. Должно быть, и сам Барти видел это. Но зачем ему в таком случае было так поступать с ним? Зачем нужно было изводить его? Делал ли он это специально? А если он не догадывался? Он ведь мог не догадываться? Эван тонул в вопросах и блуждал во тьме, потеряв дорогу к свету. — Чёрт. — Шипит Эван тихо. Он зарывается рукой в полусухие волосы и корит себя за тупость и безрассудность. Он стал таким слабым с тех самых пор, когда им овладели чувства. — Вы идиоты, я уже говорил это? Эван смотрит на Регулус исподлобья. Он понимает, чувствует всем сердцем и душной, что Регулус не насмехается над ним, хоть и кажется обратное. От Регулуса всегда исходила высокомерность, как защитная реакция на действия окружающего мира. — Как-то вылетело из головы. — Язвит Эван и против воли у него получается сказать этой с чистой злобой. Регулус смотрит равнодушно. Смотрит так, что Эван может почувствовать его взгляд, даже не видя его боковым зрением. Розье уже не может смотреть на его высокомерные и жалостливые глаза. Каждый раз, когда Эван заглядывает в них он видит на самом дне океанской впадины, жалость. Будто Эван несмышлёная муха, которая бьётся о стекло и не может найти путь к открытой форточке. Эван знает, что Регулус на самом деле так не смотрит. Эван знает, что позволяет своим порокам и слабостям думать так. Он заставляет убедить себя в этом. — Вы стоите друг друга. Эван слышит, как Регулус выдыхает и отодвигает стул, чтобы встать. Он слышит, как Регулус проходит расстояние, чтобы встать рядом с ним. Эван поднимает на него взгляд нахмуренный и самую малость испуганный. Чего от него хочет Регулус? Эван не ожидал, что его язвительность способна задеть Регулуса. — Что? — Спрашивает эЭван по итогу, когда не может выносить молчанку. Он всегда сдавался первым, твёрдый взгляд Регулуса подстёгивал говорить, сменить тему, уйти, сдаться. — Что? — Задаёт ответный вопрос Регулус, выражая полную невинность. Он хитрый змей. — Почему ты смотришь на меня? Говори уже. — Нетерпеливо и нервно выдыхает Эван в попытке защититься. Он чувствует себя неуютно, сломлено и таким маленьким. Регулус словно играет в игру — продолжает сверлить его упёрто. А Эван весь как на иголках, кожа покрывается мурашками, и он чувствуют аномальное желание засмеяться, отвести взгляд. Он вздрагивает, когда чувствует прикосновение к подбородку. Регулус касается ладонью его подбородка и мягко поворачивает его, успевшего отвернуться, к себе. Смотрит безмолвно сверху-вниз, его глаза бегают по лицу Розье, словно он пытается отыскать что-то невидимое. Эван шумно сглатывает, чувствуя, как всё его тело напряжено. Он хочет вскочить с места. Эван подпрыгивает на месте, когда дверь с шумом резко открывается. Дверь в общую спальню распахивается внезапно и громко ударяется о стену. Эван делил комнату с Регулусом и Барти. Если первый был тихим за исключением некоторых моментов, когда он зол, то второй был порождением шума и какофонии. Их общая комната никогда не была тихой, если в ней находился Барти. — Я заебался! — Громко оповещает присутствующих Регулуса и Эвана Барти. — Всё, я больше никогда не буду рисовать на столах… Его голос стихает так же резко, как и появился. Он замирает на недолгое мгновение. Напряжённое мгновение, во время которого Эван всё-таки вскакивает с места настолько быстро, что чуть не толкает Регулуса. Тот разумно отходит в сторону медленно отпуская ладонь и безразлично вглядывается в высокий силуэт Барти. Его безумные глаза метаются с одного друга на другого. Челюсти выступали от сильного давления. Барти с таким же грохотом захлопнул дверь и кинул сумку в районе постели, не разрывая зрительного контакта с Регулусом. Эван заметил, как зло он смотрел на Регулуса и даже не мог скрыть этого. Он шёл вразвалочку намерено расслабленно, но острый взгляд и напряжённость тела выдавали его. Рукава закатаны до локтя, первые пуговицы рубашки расстёгнутые, а в некоторых местах она испачкана грязью и пылью. Ладони красные от физического труда, волосы мокрые, кожа блестела от высохшего пота. Он шёл прямо к ним. — Приятно видеть, что ты учишься на своих ошибках. — Саркастично отвечает Регулус, склонив голову на бок. Он отступает назад и поправляет сумку на плече. Эван удивлённо моргает, только заметив её. Сердце в грудной клетке бешено колотиться. Как инстинкт самосохранения, который подсказывает делать всё то, что поможет спасись, он чувствует себя как не в своём теле: весь такой нервный и нескладный, не знает куда деть свои руки и почему ладони так сильно потеют. — Приятно видеть, что ты учишься. — Бурчит Эван, отводя взгляд от глаз Барти. Вместо этого его взгляд цеплялся за мокрые виски, обкусанные губы с ранками, которые Барти имеет привычку облизывать. Он чувствует себя обессилено слабым, потерянным и напряжённым. Напряжение сдавливает его лёгкие и он задыхается. Эван чувствует себя пришибленным лихорадкой, отчаянно думая, что только что было. Что значит этот жест от Регулуса? Чего ради него так касаться его? С чего вдруг Барти стал таким пугающе напряжённым? — Да-да, меня приятно видеть. Знаю. — Отмахивается от чересчур резко, будто пытается стряхнуть с себя их слова и образы. — Чем вы тут занимаетесь? — Выходит у него следом быстро и с желчью, от которой он сам пошатнулся на месте, не ожидая. — Собираемся на ужин. — Непринуждённо отвечает Регулус, упуская из виду то с какой злобой в него вцепился взглядом Барти. — Как раз скоро начнётся. Ты успел вовремя. Барти смерил его долгим взглядом, не поверив ни единому слову Регулуса. Его мимика замерла в одной позиции и казалась кукольной. Барти даже не моргал и дышал через раз. Эвана преследовало чувство, что вот-вот случится что-то нехорошее — Барти окончательно сорвётся с катушек не известно по какой причине и кинется с кулаками на Регулуса. Сам же Регулус приближающейся опасности не замечал, как слепец. Он всё ещё расслабленно смотрел на него с ничего не выражающим лицом и рукой на лямке сумки. Эван тяжело сглотнул. — Ты иди, Регулус. Мы подойдём. — Решился сказать Эван, потому как чувствовал, что должен сделать хоть что-то, что было бы в его силах, чтобы предотвратить резню. Слепец Регулус повернул к нему голову, смотря глаза в глаза, и ухмыльнулся! Чёртов гадёныш, он всё понимал! Глупо было думать, что Регулус Блэк может чего-то не замечать или не понимать. — Ладно. — Он кивнул головой Эвану и, проходя, сжал плечо Эвана, как на прощанье. Как нечто, что он никогда не делал. — Буду вас ждать. — Сказал он, выразительно посмотрев на Эвана из-под ресниц, как никогда не смотрел. Эван окончательно потерялся. В сознание его привёл звук закрывающейся двери. Он бы простоял так до самого отбоя точно, размышляя что это было. Для чего Регулус так себя вёл? Эван соображал через силу и его лицо зарумянилось. Он чувствовал жар, исходивший от его лба щёк, словно он вот-вот поджариться. — Что вы тут делали? — Спрашивает Барти, всё ещё стоя у своей кровати. Его кулаки сжаты, а губы поджаты. Он в упор смотрит на Эвана, ожидая ответ. Эван, чувствовавший себя доселе некомфортно, вдруг почувствовал себя раздражённым. Вся эта ситуация вызывала неприятный зуд под рёбрами. Ситуация бежала без остановки и контроля и Эван ничего не мог с этим сделать. Чтобы он не говорил, он не мог взять в руки бразды правления над ней. И это выводило его из себя. — Крауч, прекрати! — Огрызнулся на него Эван, покачав головой. Он снял с плеч полотенце и принялся промакивать не такие уж и мокрые волосы, чтобы потом закинуть его на кровать. Идти обратно в ванную было лень. — Ага, значит, я — Крауч, а он — Регулус! — Возмутился он. Эван совершенно не понял из-за чего он так взъелся. — Мерлин, а это тут причём? — Ты никогда не называешь его по имени! Ты всегда зовёшь его Блэком! — Прикрикнул Барти, всплеснув руками. И только сейчас Эван сообразил, что он действительно назвал Регулуса по имени. — Или я о вас чего-то не знаю, и ты наедине зовёшь его по имени? — Он отошёл от своей кровати и в пылу захлестнувших чувств, сделал несколько шагов навстречу к Эвану. Эван, искавший всё это время свою палочку на кровати, кинул на того косой взгляд через плечо. Он не понимал, что с Барти творится сегодня. Может его укусил какой злой профессор по нумерологии? Барти выглядел так, будто его предали, воткнули нож в спину и плюнули прямо в лицо. То есть зло. У Эвана не было времени разгадывать, что твориться у него в голове в этот раз, поскольку знал, что это гиблая затея. Никто не знает, что твориться в голове Барти, кроме самого Барти. В данный момент они опаздывали на ужин, который скоро начнётся, если верить прикроватным часам. — Твою мать, да что с тобой сегодня такое? — Спрашивает Эван хмуро и разворачивается, чтобы упереться в грудь Барти. Он не заметил, как Барти оказался так близко. — Вы мутите?! — Почти срываясь на крик спрашивает Барти с яростью в глазах, застилающий обзор. Эван не узнавал Барти. Как только такое могло прийти ему в голову? — ЧТО? — Не с возмущением, а с полным непониманием спрашивает Эван. Он во все глаза уставился на Барти, как на полного дурака. — Вы мутите! — Выкрикивает Барти, будто найдя неопровержимые доказательства в реакции Эвана. Он, тыкая в него пальцем, продолжает надвигаться вперёд, тесня Эвана к тумбочке, чей острый край болезненно впивается в бедро. — Ты называешь его по имени, он смотрит на тебя так, а ещё трогает так! Всё сходится! — Моргана правая, да успокойся ты, идиот! — Прикрикивает на него Эван громче, чем кричит сам Барти и это заставляет его испуганно вздрогнуть, словно он не ожидал такого от спокойного Эвана, и замолчать. — Что на тебя нашло? И как всё это взаимосвязано? Как «так» на меня смотрит и трогает Регулус? И, нет, Крауч, мы не мутим! Между нами ничего нет. Мы не встречаемся! А даже если бы и было, почему тебя это должно касаться? Эвана прорвало. Всё раздражение от такого потребительного, агрессивного отношения к себе вылились в такую же агрессию. Он беззастенчиво кричал на Барти, смотря на него сверху-вниз, хоть ростом был ниже. Его грудную клетку распирало от громких криков, а адреналин распространился по крови, заставляя сердце бешено колотиться. Плечи высоко вздымались вместе с грудью при тяжёлом дыхании, брови сведены к переносице с такой силой, что мышцы сводило спазмом. Эвана колотило. Он разозлился. Он разозлился на Барти, чего никогда не происходило. Конечно, Барти умел бесить, но Эван никогда не злился на него. Он не мог найти причин для этого, ведь сердце закрывало глаза на все недочёты, предпочитая томительно биться в груди и отдаваться волнительной лёгкостью в животе. Эван был до глупого беспамятства влюблён в Барти и не мог гневаться на него. Но сейчас это перестало быть преградой. Эван злился на Барти, потому что он вёл себя, как полный идиот. Напыщенный и самовлюблённый, привыкший думать, что весь мир клином сошёлся на нём, потому что это он! Эвана распирало от ярости. Злило то, что он может думать нечто такое неправильное, неверное в корне. Злило, что Барти может подумать, будто сердце Эвана отдано кому-то, кроме него. Оно всегда принадлежало Барти Краучу Младшему. Всегда. Эван не успевает сделать очередной рваный вдох, когда сухие губы Барти впиваются в его собственные. Это произошло меньше чем за одну секунду. Меньше того времени, чем Эван успел моргнуть. Меньше того времени, за которое он смог бы это принять, осознать. Уже тем более у него не было времени подумать, что делать, прежде чем ответить на поцелуй. Он добровольно открылся. Добровольно углубил поцелуй, языком встречаясь с другим языком, проникая в чужой рот, от жара которого кружилась голова. Эван плыл, блаженно прикрыв глаза, ждав этого момента вечность, если не всю жизнь. Он беззастенчиво сминал чужие губы, позволяя чужим рукам обхватить свои плечи и талию. Позволяя своим рукам забраться под мятую рубашку и скользить по гладкой спине вверх-вниз. Позволяя сглатывать чужие стоны и без смущения издавать собственные. Не ведая как, но Эван тонул. Он тонул в ворохе чувств, касаний, эмоций и желания. Не помня как горячие руки, обжигающие своим касанием через ткань брюк, оказались на бёдрах, Эван потерял опору из-под ног всего на жалкие мгновения. Барти усадил его на тумбочку и прижал к каменной стене позади. Вещи, лежавшие на ней, посыпались на пол. Вздох, похожий на стон, вырвался сам собой от прикосновения холодного камня к разгорячённой коже, против воли разорвав поцелуй. Всё происходило слишком быстро. Эван не успел опомниться, как всё его тело, нутро изнывало от щекочущего чувства возбуждения. Эван не успел трезво помыслить, когда это случилось, чтобы спросить себя в очередной раз за вечер, что тут твориться. Он по-прежнему чувствовал каждой клеточкой возбуждённого тела, ладони Барти на сгибе его колена, сжимающей крепко, не позволяя отстраниться, и на груди, стискивающей рубашку в кулак. Барти тяжело дышал ему прямо в губы, опаляя. Каждое нервное окончание на губах приходило в агонию. Эван хотел продолжить, кинуться в омут с головой, не думая. Но он не мог. Эван всё ещё чувствовал натренированные мышцы под гладкой кожей спины, которой он касался. Чувствовал пот, стекающей по этой спине. Чувствовал призрачное прикосновение чужих губ, словно оно не прерывалось никогда. Он чувствовал себя на своём месте и ему хотелось болезненно застонать из-за остановки. Но он не мог продолжить с напирающим чувством неизвестности в груди. Умом он понимал, что бросаться в объятия дьявола без оглядки не стоит. — Стой, блять… — Хрипло выдыхает Эван в губы Барти. — Стою. — Шутливо говорит Барти. Он действительно стоит, пока Эван сидит. Барти тяжело смотрел ему в глаза, неотрывно и настолько долго, что вызывало острую нужду коснуться его губ своими. Жар, исходивший от Барти, пьянил, манил к себе. Те места, в которых его касались мозолистые руки, пекло. Эван держался на силе духа. — Надо остановиться. — Почему? — Спрашивает Барти шёпотом прямо в губы, будто не видит никаких причин. Барти медленно наклоняет к нему голову, в конце концов соприкасаясь с Эваном лбами. Его рука скользит вверх по груди, где раньше сжимала рубашку, чтобы коснуться румянистой щеки и мягко провести большим пальцем совсем рядом с губами. Эван захлебнулся в возмущении, если бы остались силы. — Мы могли бы продолжить. — То есть ты предлагаешь, потрахаться? — Почему бы и нет. — А как же весь тот бред, что ты нёс до этого? — Голова кажется чугунной и соображает с натягом. — Это был не бред. — Закатывает глаза Барти в секундном недовольстве. — Ладно, перефразирую. А как же та сцена ревности? — Несложно было сопоставить два плюс два, но Эван смог сделать это только сейчас. Регулус специально смотрел на него так, чтобы вывести Барти из себя. Чтобы воззвать к его ревности, заставить проявить потаённые чувства, стиснутые в оковы молчания. Регулус подтолкнул его навстречу Эвану. Теперь всё вставало на свои места. Барти молчит с пару секунд, прежде чем резко отстранится. Эта ощущалось горькой потерей на сердце, как потеря небесного светила, греющего и дающего жизнь. Эван почувствовал себя потерянным и утратившим контроль всего на мгновение. Он искренне надеялся, что это не отобразилось у него на лице. Барти смотрел на него изучающим взглядом, чуть поджав губы. Его рука вяло сползла на шею и осталась там. Эван чувствовал, что ненадолго. Теперь его положение казалось ему неловким и смущающим. То, как они утратили всякие ориентиры, приобретало черты ошибки. Эван хотел поёрзать на месте, но удержался. — Окей, ты прав. — С натугой и нежеланием признаётся он, отведя взгляд. — Это всё выглядело так, что я прервал вас на романтике. Меня это взбесило. — Почему? — Тихо спрашивает Эван, наклоняя голову на бок, — Потому что я не хотел этого видеть. — Ты бы мог просто уйти, если так. — Да не это! — Барти сильно хмуриться, словно объяснение даётся ему с головной болью. Он поднимает на Барти беспомощный взгляд, полный уязвимости. Эван замирает на месте, ощущая себя беспомощно вместе с ним. — Блять! Потому что это ты! Эван по-прежнему смотрит на него без тени прозрения. — Мне плевать, если Рег мутит тут с кем-то, пусть хоть потрахается. — Объясняет, рассеянно проводя ногтём по пуговице на рубашке Эвана снова и снова, пытаясь унять волнение. Барти краснеет и смущается, что полностью выбивает Эвана из колеи. — Мне не плевать, если это ты. Я не хочу видеть тебя с кем-то другим. — Ты?.. — Эван обрывает себя на полуслове, не находя дыхания на то, чтобы продолжить. Эван не дышал. — Люблю. — Выдыхает он горячо с опаской взглянув на Эвана. Эван безмолвно открывает рот. Его глаза не двигаются, а грудь не вздымается. Он замер где-то в безопасном пространстве, чтобы уберечь его от перегрева нервной системы и мозга. Мысль, которую пытался донеси Барти, была понятно без продолжения. Эван понял его. В тот момент, когда из его рта раздается сиплых вдох, всё полетело к чертям. Признаться честно, Эван об этом не жалел. — Снимай штаны. — Что? — Заторможено спрашивает Барти, медленно моргая. — Снимай. Свои. Грёбанные. Штаны. Барти не спешит действовать, застыв изваянием напротив. Жар исходивший от его рук, становится нестерпимым, и Эван решается действовать за него. Он, чертыхнувшись, со сбившимся дыханием от волнения и возбуждения, резко тянется к ремню брюк, расторопно расстёгивая дрожащими руками. Одним резким движением он толкает Барти в грудь и встаёт на ноги, чтобы потом тут же упасть на колени и стянуть брюки вместе с нижним бельем до середины бёдер. Барти дёрнулся как от разряда тока, выдыхая рвано. Он шумно сглатывает, не успевая прийти в чувство, прежде чем ощущает горячее дыхание чувствительной кожей. Эван берёт его в рот торопливо, не в состоянии действовать не спешно. Барти громко стонет, покачнувшись на месте и с силой цепляется за плечо Эвана, болезненно впиваясь ногтями через ткань. Эван совершенно неопытен. Он не знает, как делать правильно, а как неправильно, поэтому он просто руководствуется своими влажными мечтами и снами, сводящими его с ума точно также, как желание. Эван до одури желал его. Мечтал долгими ночами, представлял себя стоящим на коленях у ноги Крауча и с жаждой и жадностью сосущим его член. Язык влажно скользит по чуть солоноватой на вкус коже. Он чувствует его тепло, чувствует дрожь в руках и ногах как своих, так и Барти. Волна жгучего наслаждения прокатилась по ним обоим, стоило Эвану облизнуть головку и продвинуться дальше. Его рот издаёт непотребные, похабные хлюпанья, вбирая больше. Барти натужено задышал, опустив взгляд ниже и увидев, как его член скрывается во рту Эвана. Лихорадочный румянец густыми красными красками разлился по его лицу. Эван приглушённо то ли замычал, то ли застонал от наслаждения. Он чувствовал себя невесомым, парящим в сладострастном грехе. Чувствовал, как стремительно падал в самые низы, разбиваясь по кусочкам, сгорая. Ему это нравилось. Вибрации потоком прошлись от самого основания члена вплоть до кончиков ног и рук, пробуждая тремор и сильную дрожь во всём теле. Барти безмолвно открыл рот и согнулся над ним, воровато облизав пересохшие губы. Его вторая рука метнулась к тому месту, где шея переходила в плечо, чтобы несильно сжать. Сразу же он почувствовал гладкое перекатывание мышц под кожей, вызывающее что-то похожее на щекочущее чувство в руках. Сильно хотелось сжать Эвана, ощутить его всем телом. Барти хотелось чувствовать его. В лёгких закончился кислород и как бы учащённо они не работали, как бы быстро Барти не вдыхал, он не мог насытить, не мог дышать. Барти хотел Эвана. Хотел притянуть к себе, сжать и впиться ненасытным поцелуем в губы, чтобы наконец-то смочь задышать. Крауч слеповато уставился на вихристую макушку и сглотнул. — Эван… Эван… — Надрывно позвал он его сильнее, сжав плечо. Эван не отрывался. С упоением и усладой, он вылизывал чувствительный член, болезненно пульсирующий в преддверии скорого конца. — Стой… — Барти сильнее надавил на плечи, вынуждая Эвана отстраниться. Обескураженный он взглянул на него с немым вопросом в глазах. — Встань. Эван послушно встал, крепкие руки Барти помогли ему в этом потянув вверх на себя. Они встретились поцелуем крепким страстным, яростным. Впивались в губы друг друга с остервенением с жаждой. Барти чувствовал собственных вкус на губах, во рту Эвана. Болезненный прилив возбуждения ударил по нему неожиданно. Он застонал прямо в губы. Его руки бесцельно блуждали по телу Эвана настолько долго, чтобы их губы начали неметь. Эван вынуждено оторвался от Барти, сдавленно ахнув, — Барти подхватил его под бёдра. Чисто инстинктивно Эван обвил Барти ногами, чтобы не упасть. Низ живота приятно скрутило, когда он почувствовал возбуждение Крауча, впивающееся в него. На пробу он толкнулся вперёд. Хоть это и вышло неуклюже, неумело, но оба они звонко застонали. Барти не особо аккуратно опустил Эвана на несчастную тумбочку, скрипнувшую под весом Эвана и навалившегося на него Барти. Пока он суетливо завозился с пряжкой ремня на брюках Эвана, сам Эван вцепился зубами в подставленную шею. Не настолько больно, чтобы захотеть отпрянуть, но так, чтобы оставить след. Собственничество властно взыграло, заняло лидирующую позицию и Эван не мог ему перечить, как не мог и остановиться. Он продолжал осыпать нежными вперемешку с грубыми поцелуями шею Барти, уверенно стягивая с плеч рубашку, пока она не упала с них, оставшись висеть на руках. Пряжка ремня расстегнулась, мимолётный звук ширинки последовавший за ней остался незамеченным. Эван втянул воздух, когда большая ладонь накрыла его эрегированный орган. Неуверенным движением он на пробу провёл по всей длине вниз, заставив Эвана уткнуться ему в плечо. Он что-то невнятно промычал, обдав накалённую дыханием. Каждый нерв в теле Барти загудел, он прикрыл глаза, наклонился к шее Эвана и провёл по ней носом, вдыхая приятный ягодный аромат шампуня. Эван потянулся к нему, взяв в руку. Дрожащей рукой он двигал вверх-вниз, медленно подстраиваясь под ритм Барти. Он выходил не идеальным за неопытностью в изучении друг друга, то сбиваясь, то вновь входя в резонанс. Эван нашёл губы Барти, как ведомый. В этот раз их поцелуй вышел совершенно непохожим на поцелуй как таковой. Их губы расходились и едва соприкасаясь вновь. Дыхание сбилось в преддверии приближающегося конца. Сильная волна удовольствия стремительно настигала их с оглушительным головокружение. В ушах раздавался гул и чужое сбивчивое дыхание. Мышцы живота приятно тянуло, покалывание разрасталась по всему телу, делая его податливым и изнеженным к прикосновениям. Оргазм накрыл Барти первым, вырывая из горла громкий стон, больше похожий на рычание. Теплые капли спермы попали на их пальцы. Эван был на грани, разрастающейся неги. Рот Эвана открылся в немом крике, когда оргазм настиг его. Содрогающийся в сладких судорогах, он был захвачен в плен сильными руками, метнувшихся к его лицу. Они и направили его, Эвана, к губам Барти, втянув в тягучий, как патока, медленный поцелуй-забвение. Эван забылся в нём. Растворился без остатка. Зарылся пальцами чистой руки в тёмно-русые волосы Барти. Даже приятная усталость, накатившая на них после, не смогла разлучить их. Он нежно сминал губы в щадящем поцелуе. Это было хорошо, как долгожданный свежий ветерок в конце душного знойного дня. Эван ощущал себя вымотанным и доверительно расслабленным в чужих руках. Притяжательное чувство усталости манило остаться его в этом мгновении навечно. Но это не было возможно. Время текло дальше. Распухшие от поцелуев губы болели. Эвану нравилось покалывание в них, как напоминание о том, кто был этому виной. Барти отстранился первым, но только лишь для того, чтобы взглянуть на него во все глаза. Он хитро улыбался. — Это значит «да»? — Да. — Сказал Эван, закатив глаза. Им не требовалось говорить больше, чтобы понимать друг друга. Впервые за долгие годы знакомства они могли понимать друг друга без лишних слов. Да, это было взаимно. Да. Эван любил Барти.
