Плотина

Дима — самый обычный человек, и если его спросят, зачем каждый день вставать, он ответит: «Чтобы по башке от мамы не получить». У Димы средние оценки в классе, нормальная внешность, и лишь в плавании у него есть успехи, потому что плаванием Дима занимается с самого раннего возраста. Мама у него тоже самая обычная, как и сестры. Правда, сестёр у него много — это необычно. И отца нет — Дима недоволен, но сделать с этим ничего не может. Интересы у Димы тоже самые обычные. Гитара — потому что у всех нормальных мужиков есть гитара. Плавание Диме тоже нравится, как и их команда. Дима самый обычный мальчик и совсем не похож на злодея. Все происходит случайно. Сережа случайно задевает Диму, Дима случайно налетает на Игоря, Игорь случайно падает в воду. Любой человек бы помог — Дима наблюдает за взметнувшимися капельками воды. Диме страшно, но вместо помощи он может предложить лишь свой ступор и округлившиеся глаза. — Эй, ты чего? — возмущается Игорь и вылезает на холодный камень. Дима продолжает стоять на месте. — Ты зачем это сделал?.. Что молчишь? Дима не отвечает, лишь хмурится и ежится от холода. Серега уже давно убежал и, возможно, даже не заметил ничего из происходящего. Игорю этого мало. — Ты специально, да? Что я тебе сделал? — Извини, — тихо шепчет Дима, но его не слышат. Игорь встряхивается и подходит ближе. — Ты злой! — кричит он Диме в лицо. — Злой, злой! Дима поджимает губы — по ощущениям, за ребрами у него разъедает внутренности кислота, волны бьются о пристань. Игорь уходит вдаль, а Дима кричит в ответ: — Да, я злой! — и буря внутри немного утихает. Дима глубоко вздыхает — непогода постепенно переходит в штиль. Становится хорошо и спокойно. Дима продает кукурузу на пляже. Мама за это дает дома немного мелочи, а в глазах Аньки, Юльки и Настюхи читается уважение — есть мужчина в семье! Диме это нравится: горячий песок под ногами, изменившееся отношение в семье. А вот наглые чайки ему не нравятся — они все время лезут к его товару и нагло пытаются сожрать всю кукурузу бесплатно. Дима, как может, отгоняет этих воровок, но те все лезут и лезут. Пика их наглость достигает, когда однажды чаек собирается целая стая. Дима вынужден отступить. Стая налетает снова и снова, Дима забирается на пирс. Шаг за шагом он отходит назад, пока не замечает, что стоит на краю. Волны внизу со всей силы бьются о бетон, а димино сердце часто бьется о ребра изнутри и гулко отдается в ушах. Чайки — их слишком много, чтобы считать — летят прямо на него, и Дима теряет равновесие, падает спиной вниз. Тренер не раз упоминал — в воду можно входить только ногами или головой вниз, ни в коем случае не плашмя. Дима старается кувыркнуться, чтобы так и получилось, и отбивает себе бёдра. Он колотит руками по воде, пытаясь как-то грести к берегу, но что-то тянет его ко дну. Дима яростно, искренне хочет жить и поэтому борется из последних сил. И чудо случается — его спасают. Это оказывается не так радостно, как думалось поначалу. Плавание Дима бросает — каждый раз, оказываясь окруженным водой, он впадает в панику и пытается не утонуть. Тренер на прощание говорит: «Жаль, у вас был такой потенциал», — и эта фраза становится ключевой в диминой жизни. Она читается в глазах у классной руководительницы, когда Дима впервые не сдаёт домашку. Она видна в строгости мамы, когда Дима приносит из дома двойки и тройки. Она слышна в смешках сестер, когда Дима показывает свои фотки с выпускного — ни на одной из них не получилось нормального выражения лица, а половина откровенно нелепа. Она мелькает в дрожащей улыбке мамы, когда Дима поступает в аграрно-педагогический университет на самое доступное направление. Она раздражающим неоном светится в глазах Антона, светло-карих, словно золотистых — не то что непонятные и некрасивые болотные — когда тот называет его Шашлыком, и эта кличка становится достоянием всего универа за какие-то пару дней. «Жаль, у меня был такой потенциал», — думает сам Дима, смотря со стороны на свое тело — на свой труп? — и спасающего его Антона. Призрак рядом протяжно вздыхает и говорит, что, похоже, помощь уже бесполезна. Дима злится, и это единственная причина, почему он не впадает в панику и почему вода внутри него бьется о ребра, а не захлестывает с головой. Иронично, что Дима со своей гидрофобией воспринимает все именно так — воплощением своего страха. Дима знает — чтобы уберечься от воды, надо строить плотину. И он строит ее кирпичик за кирпичиком, прокладывая длинные волнорезы, как те, что он видел в детстве. Дима чувствует себя защищённым от упрёков и оскорблений со стороны. — Ты злой, — складывает руки на груди призрак, и нельзя сказать, что он неправ. — А ты тряпка, — огрызается Дима, потоки воды бьют по волнорезу, — будем знакомы. Рядом с Олежей — слишком много бурь, слишком много волнений. Призрак словно та самая совесть, которую Дима когда-то променял на банку энергоса, только внешняя — такую не заглушить алкоголем или усталостью. Олежа слишком правильный, до последнего волоска на голове, несмотря на то, что вроде как умер — такой не остановится ни перед чем, чтобы заставить своего соседа идти на пары или размышлять над задачкой, которую их препод дал под конец семинара со словами: «Это будет на зачете». Дима пытается, но взгляд уходит в сторону, и мысли уносятся вслед за ним. На удивление, в голове у него все реже мелькают тусовки, крутые компании и прочие вещи, обычные для Димона Шашлыка, и все чаще — смерть. В последнее время Дима довольно много думает о ней — не может не думать, смотря на стену сквозь духа на соседней кровати. Не сказать, что видно прямо идеально — Олежа слегка мутноват на просвет и, к тому же, серо-голубой — но видно. То, что порой Диме кажутся полупрозрачными собственные руки, пугает куда сильнее. В группе его игнорируют, на секунду проносится мысль — может быть, он стал призраком? — и она тоже страшнее почти безобидного соседа по комнате. Но Дима все же собирается с мыслями — он же не мямля и не трус — и продолжает жить дальше. Отрицать свою смертность после зрелища собственного трупа не выходит, и остаётся только принять этот факт. Как и то, что его могут убить — Олежу же убили. Дима отбрасывает такие мысли в сторону, едва они появляются у него в голове. Получается обычно успешно. Еще успешно получается забывать о том, что Олежа мертв. Ну привязан заучка к тетрадке, ну не виден никому, ну и что? Не думать о причинах этого легко. Главное — не брать в голову лишнее, а то она болеть будет. Когда Дима приходит на кладбище, не думать о смерти не получается. Олежа показывает дорогу — надо же, у его семьи есть целый семейный участок — а Дима застывает, глядя на могилу с почему-то замазанным лицом. Собственное отражение на черной поверхности кажется чем-то почти естественным, гипнотическим, и только оклик друга отвлекает от мысли — если бы не случайность в лицах Олежи и Антона, он бы тоже был здесь? Какой бы была его могила? Призрак невольно подливает масла в огонь, рассказывая про надгробия, но Дима где-то на середине понимает — Олежа боится смотреть на свое. Крест простой, деревянный, с прибитой табличкой «Душнов Олегсей Михайлович, 29.10.1998 — 19.06.2020» и фотографией глупо улыбающегося в камеру Олежи. Призрак не раз говорил, что не получается на снимках — раньше просто, теперь физически. Дима, сам за всю жизнь имеющий пару удачных фотографий, рад отвлечься на разговоры об этом — а еще об актерстве и сигаретах. Или о цветах. Антон в число приятных тем не входит, зато приходит сам, без приглашения. И — кто бы сомневался — оказывается для Олежи важнее, чем видящий его Дима. Кто бы мог подумать, действительно. Дима чувствует, как очередная волна ударяется о стены. Почему-то из них двоих мертвым кажется именно Дима, а не никому не видимый полупрозрачный призрак без ног. Может быть, просто нужно быть собой и быть живым в переносном смысле, но у него не получается. Когда Дима оступается на краю свежевыкопанной могилы и летит спиной вниз, на миг он видит вместо облаков чистое синее небо. Диме не нужно спрашивать, чтобы знать — ровно это же небо перед собой видел Олежа, падая с пятого этажа. Правую ногу пробивает болью, Дима громко ругается и шипит сквозь зубы. Помогает ему, естественно, Антон — кто же еще это мог быть с такой удачливостью, как у Димы? Призрак почти всерьёз волнуется, видимо, его актерское мастерство не исчезло после смерти. Телефон, как назло, вырубается с издевательским: «Спасибо, что были с нами!» — воды злости, зависти и обиды пробивают все преграды, а Олежа убеждает застыть на месте: — Дима, не дергайся! Хуже будет! Антон все сделает. И Дима застывает. Огромная волна на миг замирает над ним и тут же обрушивается многотонным грузом. Дима тонет и, бултыхаясь, идет ко дну, медленно, но неизбежно. Сквозь толщу воды до него доносятся слова: «Дима, у тебя паническая атака, давай, просто дыши», «Дмитрий, дежурная бригада уже в пути». Дима может лишь задыхаться смехом — до нехватки воздуха, до покалывания в груди. Он знает, у него сломана правая нога и вся жизнь, и если с первым помочь можно, то второе неизбежно. Что самое забавное, это всё исключительно его вина. Никто не заставлял Диму быть раздолбаем и лоботрясом, а еще мудаком и совершенно черствым человеком. Олежа в начале их знакомства не зря через раз ругался на своего живого соседа, жаль только, что в последнее время стал все чаще сдерживаться. Антон дожидается скорую, призрак пытается помочь словами — отвлечь, вытянуть из-под толщи воды — а Дима лишь потихоньку умирает: от зависти, от нелюбви к себе, от осознания, насколько же он жалкий. Только одно обидно — не может, как Олежа, по-настоящему. Потому что это у Олежи есть цели, планы на жизнь и все прочее, а у Димы — пару дурацких мечт, да и те — скорее мысли в духе «было бы неплохо». Было бы неплохо закончить универ — но слишком лень сейчас вставать и учиться. Было бы неплохо стать известным музыкантом — но сейчас у него лишь куцые, недожатые барре и три блатных аккорда, чтобы с трудом хватило на «Батарейку». Было бы неплохо пожить — по-настоящему, по-человечески, чтобы не жалеть потом, как призраки — но все никак не получается. Антон объясняет медикам произошедшее, Олежа пытается аккуратно подержать сломанную ногу, а Дима истерически смеется и думает — вот, смотри, до чего ты их довел. Они за тебя переживают, они за тебя волнуются. И если с Антоном это ещё понятно — ну как так, звезда, и не поможет нищему сирому студенту — то Олежа заставляет Диму лишь чувствовать себя еще большим мудаком. Призрак же правильный до ужаса и до последней ниточки в своей рубашке. Олежа значимый и интересный, хотя и мертвый, а Дима что есть, что нет — все равно. У Олежи за душой тысячи слов и действий, сотни нереализованных желаний, а у Димы душа — сигаретный дым. Не видел бы со стороны свое собственное тело — сказал бы, что и ее нет, но ведь что-то есть, пусть этого чего-то и меньше, чем у остальных. Олежа немного взволнован, Антон сосредоточен на проблеме — оба выглядят, как взрослые самодостаточные люди. Только у Димы на глазах появляются слезы, только у Димы на губы налезает кривая усмешка, только у Димы не хватает сил на банальный самоконтроль и смех прерывается из-за воды в легких. Волнорезы уже не помогают, когда волны уже давно пробили все стены, когда вода уже давно течет из глаз. В больнице ничего интересного не происходит. Медперсонал такой же, как и везде, и спрашивает то же самое: самочувствие, документы и список прививок. Ему накладывают гипс, оставляют в палате, и только тогда Дима облегченно выдыхает. Накал эмоций постепенно сходит на нет, принося вместо себя спокойствие. Дима прислоняется к стене. Сил после истерики у него почти не остаётся, а из эмоций ощущается лишь стыд — даже сдержаться не смог. Даже плотину не сумел построить так, чтобы она не развалилась. Даже — список можно продолжать еще долго, и Дима даже не уверен, что он конечен. Олежа появляется в поле его зрения из ниоткуда и смотрит пристально, внимательно. Диме немного стыдно за свое существование, но с этим чувством он уже научился жить, так что он лишь устало улыбается. — Привет, — начинает Олежа, подлетая поближе. — Привет, — произносит Дима, потому что не знает, что еще можно сказать. Потом он замечает, что призрак немного растерян, и слова все-таки находятся. — Ты чего? — Я… Я думал, мы друзья. — Ну, да? — недоуменно приподнимает бровь Дима. — Тогда чего ты… так? Ну, тогда, что ты не нужен и всё такое? Дима вздыхает. — Извини, — потому что это легче, чем объяснять. Призрак садится рядом. — Ничего. Но почему? Дима ненадолго замолкает, подбирая слова. Это же Олежа, и обижать его совершенно не хочется. — Ты ведь предпочёл бы, чтобы на моем месте был Антон. Или ты забыл начало нашего знакомства? — Нет, не забыл. И тогда я, может быть, и правда этого хотел. Но я правда не жалею, что подружился с тобой. Дима хмыкает и отводит взгляд. Олежа удивительно вежливый с ним, даже после волн, обрушившихся на него. Дима не знает, что сказать, кроме сарказма: — Ага, конечно. — Я серьёзно, Дим. — Серьёзно? Тебе самому-то не обидно, что тебе вместо спокойного адекватного человека достался я? — А ты думаешь, я хотел бы общаться со спокойным адекватным человеком? — видимо, на лице Димы легко читается удивление, потому что Олежа продолжает. — Да ты просто взгляни на мой список желаний. Там ведь черным по белому — дайте мне сделать то, что я хочу сделать. Я ведь всегда мечтал быть таким, как ты. — Я делаю всё это не потому, что мне нравится, — медленно начинает признаваться Дима и погружается в воду. Приходится приложить усилия, чтобы по привычке не выплыть, не перевести тему со словами: «Короче, забей». — Я просто привык, короче. Не умею по-другому, наверное. Просто качусь по инерции. Дима жалеет о своих словах, едва они оказываются произнесены вслух. Олежа не поймёт — для него эта инерция и есть жизнь. Может, призрак посмеëтся над тем, что Дима вообще знает такое слово. Удивительно, но Олежа лишь грустно усмехается в ответ. — И каждый день одно и то же. Толпа, которой до тебя никакого дела нет, потому что ты — никто. Знаешь, я не сразу понял, что умер, потому что вообще ничего не поменялось. На меня внимание как не обращали, так и не собирались обращать. Из комнаты я и раньше не особенно много выходил. Разве что я не мог больше все это изменить. Это… неприятно. Олежа сжимает кулаки, а Дима задумывается. Раньше такие мысли бились волнами о камень и не могли попасть в голову, но теперь плотина разбита и разломана, а желание молчать и держать свои чувства при себе куда-то исчезло. — Ты поэтому меня выселить пытался? Олежа пожимает плечами. — Ты не первый, но да. Хотелось хоть кем-то быть. Даже если всё это после смерти. Дима замирает и пристально глядит на своего друга, не в силах расслышать горькую иронию в последнем предложении. — Что смотришь? — резко спрашивает Олежа, очевидно, неправильно понявший его взгляд. — Да, я завидую. Да, тебе, потому что ты живой. Да, я иногда злюсь и бешусь, да, мне жаль, что тебе в качестве соседа-призрака достался заучка, который даже не успел стать кем-то! — под конец призрак почти переходит на крик. — Олеж, — говорит Дима то ли с досадой, то ли с мягкостью в голосе, — ты уже кто-то. В отличие от меня. Ты видел, как все за твой конспект дрались? — Тогда в аудитории? Перед важным тестом? Конечно, когда же еще можно вспомнить про самого большого ботаника универа! Дима вздыхает и внезапно понимает — у Олежи тоже была своя плотина. Вот только сейчас она такая же развалина, как и Димина, и воду ничто не сдерживает. — Олеж, я тебя, конечно, понимаю, но не загоняйся так. Ты и вправду замечательный человек. Вот про меня бы все забыли на следующий день. — Я бы не забыл, — слегка сипло говорит Олежа, почти успокоившись. Дима почти видит, как быстро он построил свою плотину заново, и хрипло смеётся. — Призрак, которого только один человек и видит? Конечно, да кто еще может вспомнить про меня? — Не говори так, — просит Олежа. — Я действительно считаю тебя своим лучшим другом, даже с учëтом моей жизни. Дима ненадолго впадает в ступор. Эта фраза совсем не подходит под их отношения — какой из него лучший друг? Как вообще их мирные отношения в рамках договора на девяти страницах дошли до такого? Дима чувствует себя редкостным лицемером, сумевшим завоевать дружбу такого человека, как Олежа. То, что Олежа призрак, сути не меняет. Даже делает хуже — Дима вспоминает статью из Википедии про стокгольмский синдром и думает, не из-за этого ли дух быстро привык к нему. — А как же Антон? — наконец, находится Дима со словами. — Антон? — словно бы удивляется Олежа, а потом понимает. — А, Антон. Ты его плохо знаешь, если считаешь хорошим другом. — Он же идеальный? — недоуменно уточняет Дима. — Ага, идеальный. Вваливаться ночью ко мне в комнату это ему не мешало, — Олежа ненадолго задумывается. — Да и вообще, как ты себе это представляешь? «Олегсей, благодарю вас за помощь, рад нашему сотрудничеству». Олежа слегка прикрывает глаза, пародируя Антона, и подражает его низкому театральному голосу, так что Дима не может удержаться от усмешки. — Это да, он такой. — Да и, — Олежа дёргает призрачным хвостом и вздыхает. — Честно говоря, мы и друзьями-то толком не были. Приятелями близкими, партнёрами по работе, но не друзьями. Ну, знаешь, пара чуваков из американских фильмов, которые оказались по одну сторону баррикад. Или как какая-то команда «Мстителей». — Добро пожаловать в реальность, Олеж. Здесь нет погонь, перестрелок, сверхспособностей или Супермена, только скучная действительность. — Зато есть детективное расследование с уликами, Дипломатор и призраки. Добро пожаловать в реальность, Дим. Олежа слегка улыбается, и Дима находит в себе силы улыбнуться в ответ. — Но это же… ты, супергерои всякие. Ну, не я, короче. — Но ты мой друг, — без малейших колебаний произносит Олежа. — Ты со всем этим еще столкнешься, я тебе гарантирую. Что-то мне подсказывает, что моя смерть связана с врагами Дипломатора. — Очередной секрет, который, конечно же, ни на что не повлияет, да? — тянет Дима. Олежа в ответ смущённо улыбается. — Да это даже не мой секрет. И я давал слово молчать. Призрак молчит пару секунд и добавляет: «Извини», — как будто это его вина. Дима криво улыбается. — Ты извини. Я тут разнылся, как девчонка, а ты слушал все это. — Ничего. У всех бывают плохие дни, — Олежа ненадолго замолкает, а потом добавляет: — По крайней мере, ты не разбивал по случайности все стекла в общаге. — Что? — Я случайно! — Это вообще когда было? — Ну, — задумывается на несколько секунд Олежа, — летом, кажется? Из-за этого мою комнату и посчитали проклятой. Отчасти из-за этого. — Охренеть просто. Что, сейчас выяснится, что ты и материться умеешь? Взгляд Олежи однозначно выражает сомнение в наличии у собеседника мозгов. — Дим, то, что я крайне редко использую обсценную лексику, не значит, что я безграмотен по этой части. — Ты умеешь материться, — тупо повторяет Дима. Олежа в ответ пожимает плечами. — Я просто стараюсь очень редко использовать мат. Но если меня кто-то прям очень достанет, я могу и нахер послать. Дима широко раскрывает глаза и слегка отодвигается от призрака. Фраза звучит немного неестественно и совсем не идеально, но почему-то ощущается полностью в духе Олежи. — Кто ты и куда ты дел моего друга? — О, то есть мы все-таки друзья? — улыбается дух. Дима хочет увидеть в этом насмешку или угрозу, но Олеже слишком явно просто весело. — Я достаточно сбил ощущение своей идеальности, чтобы ты воспринимал нас друзьями нормально? Дима задумывается над этим вопросом. — Я… Короче, да. Да я и не думал над этим, если честно. — Просто, — Олежа пристраивается рядом с Димой, — если вдруг что-то случится, ты всегда можешь мне сказать. Даже если просто плохое настроение. — Я… — Дима почему-то очень хочет говорить и очень не хочет думать — возможно, это последствия истерики. — Это просто всё как… вода. Бьется, и бьется, и как не возводи плотины, она рано или поздно вырвется. — А с водой иначе никак. Чем выше столб жидкости, тем большее давление он оказывает, — Олежа пожимает плечами и соединяет вместе указательные пальцы. — Я пробовал раньше держать всё в себе, но это не получится. Дима усмехается. — Ну да, хорошо быть беззлобным ботаником, у которого самый страшный кошмар — неуд в зачётке. А если меня всё вокруг бесит? — Ну расскажи мне, — дёргает хвостом Олежа — Диме почему-то кажется, что при жизни он бы вместо этого закинул нога на ногу. — Серьёзно. Я тебе обещаю, станет полегче. Дима делает глубокий вдох. С одной стороны, это личное, и рассказывать о своей жизни какому-то призраку совсем не хочется. С другой — Олежа давно перестал быть каким-то призраком и буквально минуту назад доказывал, что они друзья. И пусть от позора Диме, если он наговорит лишнего, никогда не отмыться, Олежа может лишь унести тайну об этом в могилу. Дима устаёт бороться. Дима устаёт раз за разом строить плотины и волнорезы. Дима устаёт тонуть — и потому он открывает рот и начинает рассказывать. Где-то на уголке сознания мелькает мысль, что Дипломатор с его лозунгом «Давайте поговорим» наверняка бы одобрил эту идею, но Дима отбрасывает её и концентрируется на себе. Он проговаривает вслух свои обиды и разочарования: Олежа вредный душнила, друзья — сволочи, жизнь — тяжелая, Антон вечно идеальный опять спасает жизнь, в Нереале акция на дошик прошла раньше, чем Дима на нее успел, Оля собирается с ним встретиться на этой неделе, а у Димы нога сломанная и волосы немытые, у родни какие-то проблемы, на лекциях и семинарах снова нихрена не понятные вещи, он сам застрял на отметке сто шестьдесят восемь сантиметров и не собирается расти. Дима говорит, отводя взгляд в сторону, чтобы не останавливаться, ведь во второй раз уже не получится начать рассказывать. Он говорит, говорит, говорит и в какой-то момент понимает, что рассказал в разы больше, чем хотел. С глубоким вздохом Дима обрывается на полуслове и смотрит на Олежу. Как ни странно, в циановых глазах нет ни осуждения, ни жалости. Только сочувствие — Дима отводит взгляд в попытке спрятаться. Только куда он сбежит от призрака со своей сломанной ногой? Олежа будто понимает его настроение и почти кладёт на его ладонь свою, не докасаясь. — Извини, — бурчит Дима, разглядывая пейзаж за окном. — Теперь и вправду. — Ничего, — отвечает Олежа. — Тебе стало полегче? Дима сглатывает и неожиданно для себя понимает — стало. Вода мирно колышется на уровне ступней, не поднимаясь выше, тёплая и приятная. Дима наконец-то переводит взгляд на собеседника. — Э-э, да. Спасибо, что выслушал. — Пожалуйста, — улыбается Олежа. — Мне не сложно. Дима легко улыбается в ответ.