сиамские близнецы

20.05.22 20:45 «свет мой, как ты объяснишь, почему брат при паршивом зрении носит черную вуаль? Даже не слепые очки, а плотно замотал лицо. Его никогда даже за брата не принимали, за женщину». Единственное что у нас двоих люди спрашивали — когда ж обнаружится порок сердца да и когда ж мы вдвоем наконец умрем. Братец прячет лицо, взгляд. Руки всегда идеально ухоженные, безукоризненно острижены ногти, у нее божественно красивая рука; тяжело пахнет спиртом, грубая кожа моей, левой. Если только она выживет, поправится, пусть без сожалений ампутирует левую руку. * — вуаль траурная, скажи, пожалуйста, что из-за чьей-то смерти. Она старательно и почти не дрожа выводит письма перьевой ручкой. Я оправил ей, сестренке, подол платья из парочки нижних юбок, белое платье, грубые, из нейлона кружева, сотканные на основе рыболовной сети. Вышиты на подоле цветы, без складок бегут по костяному колену. Красиво до слез. * Сидя в автомобиле за черным стеклом, я прижимаюсь щекой к сестринскому уху. Только шепотом и никогда не смотря в глаза. - schwesterlein, - шея ее жива и горяча. На женской чистой, вымытой коже отпечаток помады, - ich will sterben. Сестра бьет меня по руке своей рукой, она в тихой, сдержанной ярости, она смущена и опять молчит. - Я устал жить, сестра. — она — могила, брат повторяет одно и то же, ей осточертело слушать меня, но терпит. Я мечтаю об операции. Некому ее сделать. А я уже не молод и она уже не молода. Ноги и шея отказывают намного раньше, чем хоть один из органов. Я мечтал о погружении в сон на узком операционном столе, под полу-смертельной дозой эфира и прицельным слепящим светом. Как скальпелем мне вскрывают артерию и два тела отделяют, хоть даже с летальным моим исходом. * Платье красивое. Белое, траурное. В грубых, надушенных духами на спиртовой основе, кружевах. в комнате в полном одиночестве. Мне частенько думается, грезится пустить себе кровь тонкой черной струйкой по кафелю, под краном и стерильной водой, из-под надреза и в дырочки слива. - verdammte... Я трогаю себя, - нас, - внизу живота, отгибаю ткань, под складками платья, когда вижу, кровоточит и капает на линолеум и подол юбки. Ровная половина организма от женщины, как топором с размаху- напополам, ровная, справедливо разделенная часть. - почему ты, сестра, все время молчишь?.. * А мы вдвоем умрем однажды от полного отказа органов. Время проходит, оба отказываемся от еды, оба не замечаем, как из губ сочится паутина и иссыхают легкие. * Белое кружево уже подгнило, пообветшало, превращается в труху и белые нитки-паутину. Как белая ночная сорочка у повешенной женщины, найденной в лесу по весне. - наше с тобой, сестра, платье красивое, я бы не за что не захотел одеваться в мужское. Я бы никогда и не смог. Молчание наше. - погода сегодня никакая попросту, даже любоваться не на что. Только не в такую бы умирать. Она расслабляет мускулы лица. Мне по-настоящему страшно, становится дурно. Мне столько труда потребовалось, что бы усадить нас двоих с инвалидного кресла на белую простынь. Такие ведения, как будто из живой плоти рвутся цветы с острыми красными листьями и комьями продирается земля. В наваждении пахло мертвечиной и похоронно. Я слишком поздно понял, что она перестала дышать и склеры ее помутнели. Луна взошла на третьи сутки.