Я ни о чем не жалею

      Non! Rien de rien…       Первая тарелка с громким звоном разбивается о стену. Кавех не слышит: выкрутив музыку на полную громкость, он забывается в танце. Босые ступни плавно скользят по обжигающе-холодной плитке, словно по водной глади, то вздымаясь на носки, то вновь полностью опускаясь. Руки изгибаются, принимая различные формы. Тело бросается из одного конца кухни в другой, кружит, взлетает и, замедляясь, замирает.       Мерное глубокое дыхание, мышцы расслаблены, лицо не выражает ни единой эмоции, и лишь кончики пальцев нервно подрагивают, не выдерживая накопившегося напряжения. Глаза открыты, но Кавех не видит ничего перед собой, как будто весь его взор обращён во внутрь.       Non! Je ne regrette rien…       Он правда не жалеет. Безмолвно-задушенно кричит, выламывает кости, в кровь кусает губы, бьёт третью по счету тарелку, вместе с ней разлетаясь осколками по маленькой кухне, но не жалеет. И предложи ему кто-нибудь вернуться в прошлое и в тот вечер не подсесть за столик к Аль-Хайтаму, он бы ни за что не согласился, даже зная, что (и как) их отношения закончатся.       Ni le bien qu'on m'a fait       Эти месяцы вместе подарили ему больше приятных воспоминаний, чем вся предыдущая жизнь, и каждое из них он бережно хранит в своей памяти, спрятав в самый дальний угол, чтобы не бередить ещё не зажившие раны. Но сейчас, когда танец уносит его далеко от реальности, а эмоции наконец-то находят выход, в голове сами собой всплывают призраки прошлого.       Нежная полуулыбка, поспешно спрятанная в кружку с чаем, когда Аль-Хайтам видит сонного Кавеха на пороге кухни. На столе любимые панкейки и крепкий кофе с тремя ложками сахара. Аль-Хайтам всегда смешно кривился, когда Кавех высыпал себе половину сахарницы, но ничего не говорил против.       Полный ужаса и немой мольбы взгляд, когда они пришли на каток, — Аль-Хайтам был там впервые и долго ворчал на всё подряд, пока не смог наконец-то (после долгих уговоров) отцепиться от бортика.       Разговоры обо всём и ни о чем, сообщения с пожеланием доброго утра и спокойной ночи, ночные прогулки по городу, ощущение в своей ладони чужой — большой и горячей.       Мягкие бёдра, на которых Кавех лежал, пока рассказывал очередную нелепую историю, произошедшую с ним за день. Рука нежно массирует голову, перебирая волосы, вторая перелистывает страницу книги. Аль-Хайтам со стороны кажется незаинтересованным, но Кавех знает: тот внимательно его слушает. Такие по-домашнему уютные вечера, будто они уже сотню лет женаты, были его любимыми.       Палящие поцелуи, отрезающие дыхание. Проступающая испарина на лбу. Крепкие руки, касающиеся каждой клеточки тела сразу, пробирающиеся в самую глубину души и дергающие за невидимые струны. Нежные пальцы, дарящие долгожданное чувство заполненности. Приглушённые стоны и шепчущий в полубреду голос:       «Ты такой красивый»       «Мой хороший»       «Потерпи немного. Вот так, молодец»       «Люблю тебя»       Ni le mal tout ça m'est bien égal!       Когда теряешь что-то очень важное, всё плохое волшебным образом стирается из памяти. В минуты особого отчаяния, Кавех жалеет об этом и думает, как было бы хорошо, помни он только ссоры до хрипа в горле, колющий злой взгляд любимых зеленых глаз, обиды, недомолвки и вонзающиеся в душу, словно иголки, грубые слова. В сердце пылала бы конденсированная ненависть, а не вяжущая по рукам и ногам тоска. Жизнь стала бы сильно проще.       Non! Je ne regrette rien…       Звон битой посуды оседает в тишине квартиры. Кавех не чувствует впивающихся в голые ступни осколков, его заходящееся в бешеном ритме сердце давно выломало хребет и дотла сожгло легкие, а внутренности разорвало на куски. Разве какие-то стекла под кожей смогут причинить ему боль?       C'est payé, balayé, oublié       Je me fous du passé!       Прорвавшиеся сквозь прочную защиту воспоминания сводят с ума, но назад дороги нет. Стоило полагать, никаких «жили долго и счастливо и умерли в один день» у них просто не могло быть. Их отношения прекрасны в моменте, но не в перспективе. Измениться ради другого, прогнуться под него — задача, непосильная для обоих. Слишком много индивидуальности, слишком необходима собственная независимость, слишком разные взгляды. Всего слишком. Стоят ли отношения того, чтобы потерять в них себя, — Кавех не знал, а по-другому у них не получилось. Возможно, встреться они раньше, когда их характеры только становились, или позже, когда стали мягче, всё было бы иначе, но он запрещал себе об этом думать.       Balayés les amours       Et tous leurs trémolos       Кавех помнит, как боялся произнести хоть слово в ответ на прозвучавшее в полной тишине: «Давай перестанем мучить себя и друг друга». Боялся, что пробивающаяся дрожь в голосе выдаст его, а уязвленная после такого гордость ещё долго не даст забыть. Тогда Кавех просто молча кивнул, из последних сил проглотил комок в горле, также молча оделся и ушёл. Аль-Хайтам не стал его останавливать, не вышел проводить, так и остался на их своем диване читать очередную книгу.       Balayés pour toujours       Je repars à zéro…       Кавех позволяет себе последнюю минуту слабости и с особым остервенением швыряет десятую тарелку об пол.       Больше вязнуть в прошлом он не может — пришло время проснуться от затяжного сна и двигаться дальше. Кавех соберёт осколки и себя по кусочкам, вымоет пол, выкинет мусор и попробует вернуться к своей привычной жизни: пятничные встречи с Тигнари, споры с заказчиками, одиночные прогулки по городу в поисках вдохновения.       Боже, как же давно он не рисовал просто так, для себя…       Non! Je ne regrette nen…       Звон осколков тает в звоне его разбившегося вдребезги сердца. Но Кавех ни о чем не жалеет: эта отравляющая любовь сделала его сильнее — теперь он со всем справится. Слезы крупными каплями катятся по щекам, падают на пол, растворяются в неуспевшей засохнуть крови — Кавех этого не замечает.       Звучат последние аккорды песни, тяжело вздымается грудная клетка, Кавех замирает посреди кухни, оглядывает беглым взглядом устроенный погром и впервые за последнее время улыбается.