Наследие

      Что случилось первым? Или же этот вопрос неверен, и всё произошло одновременно? Но если с определением фактора, ознаменовавшего начало необратимого процесса, возникали трудности, то с последним не было никаких проблем. Винге для себя обозначил тот как связность. Для себя… Словно в этой беспроглядной тьме, где не действует ни один орган чувств, есть ещё кто-то.       «Не удивительно, ведь Вы рядом…»       Сформулировать яснее не выходило — совсем как в тот день, когда Кардель предложил найти выход из тупика расследования с помощью алкоголя. И в то же время не так же… Тогда можно было сделать усилие, чтобы удержать нить повествования и найти нужные слова. Сейчас остались вспышки озарения. Огоньки то тут, то там — обрывки мыслей, в которых уже не различить целую картину. Но и они исчезнут во тьме. Так и должно быть… Винге большую часть жизни держался своего разума, и поэтому сейчас цепляется за него. Это последнее, что он потеряет.       «Я словно замок…»       Да, изрешечённый ядрами пушек, но стремящийся сохранить оставшиеся фрагменты. Настолько же отчаянно, насколько и бессмысленно. Камень за камнем осыпается, и уже совсем скоро падёт первая стена. А может, его прогноз излишне оптимистичен, и та уже обрушилась.       «А Вы — огромный… огнедышащий дракон…»       Однако… Вчера мысли не обладали такой связностью. Или много раньше? Ощущение времени пропало одним из первых, если не первым. Наверное, всё-таки сначала отказали органы чувств. Наконец-то отыскался ответ на интересующий вопрос — стоило только ненадолго отвлечься. Снова, как в таверне, Кардель, сам того не зная, наводит на нужные мысли. Тогда было… Что это было? Винге не мог вспомнить. Но именно это привело их в дом Иденбету, а уже там удалось выйти на имя жертвы и узнать адрес убийцы. Долгая дорога, холод… Покупка лошадей. Наконец заброшенная усадьба. Они разделились. Карделю не повезло наткнуться на убийцу первому.       «Вы стремитесь защищать меня… Даже когда это бессмысленно».       Возможно… Нет, вероятнее всего, Кардель всё ещё надеется на чудо. Если не на полное исцеление, то на очередную ремиссию. А потом ещё, и ещё, и ещё… Поэтому приходит каждый день и говорит: иногда о себе, но больше рассказывает последние новости и вспоминает общих знакомых. Всё, в надежде, что какое-то слово заставит шестерёнки организма Винге крутиться в полную силу. Не выйдет. Они уже давно проворачиваются со скрипом, и всё медленнее. Истинно драконья жадность, но её не получится удовлетворить.       «Я же предупреждал…»       Конечно, ещё в самом начале сотрудничества. Они оба знали, каков бы ни был результат расследования, расстаться придётся навсегда. Поэтому Винге и просил не привязываться. Но похоже, одних слов не достаточно — в какой-то момент Кардель начал нуждаться в нём. Непреднамеренно, скорее всего, только какой в этом смысл, когда тому придётся пережить потерю ещё одного друга? Винге нашёл замену себя для своей жены, а вот Карделя не смог познакомить ни с кем, кто мог бы стать ему другом и соратником. Не успел… Наверное, именно поэтому он и не может погрузиться во тьму полностью?       «Вам эта боль не нужна».       А разве самому Винге она нужна? Он долго выносил физическую, пока та не растворилась вместе со всеми ощущениями — теперь даже не понять, есть кашель или нет. Должен быть. Связность потерялась как раз потому, что не хватает кислорода. Карделю приходится смотреть, как он выхаркивает лёгкие ошмёток за ошмётком, а потом прислушиваться, есть ли ещё дыхание, и прощупывать пульс. Приходится страдать… Но разве сам Винге не страдает? Лететь в бездну в одиночестве больно: тьма вокруг, но куда ни идёшь, впереди она кажется гуще. Ничего нет. Один лишь маяк — разум. Тот самый, разваливающийся на куски. Так было бы, сработай план. Только и тут Кардель оказался прав — люди не механизмы. Никто не может учесть все возможные варианты, и даже Винге не исключение. Хоть и пытался, как никто другой. Чувства не подчиняются разуму. Даже у того, кто лучше всех их контролирует. Они создают помехи в выверенном до мельчайших подробностей плане, иногда такие, что желаемый результат становится недостижим. Зачем? Зачем он поднялся тогда в спальню? Для чего? Для чего он так открылся Карделю? Какими бы ни были цели, они продиктованы чувствами, не разумом. Получается, все принципы были напрасны?       «Но я… благодарен Вам, Жан Мишель…»       Или нет? Быть может, чувства не так страшны, как казалось Винге в начале? Пусть даже и боль, разочарование, огорчение. Всё то, что он испытал, когда увидел свою жену с любовником. Знать — это одно, а видеть… Сколько бы Винге не твердил себе, что добивался именно этого результата, избежать чувств не удалось. И тогда он сбежал сам. Перерезал наиболее значимые для себя связи и завалил себя работой. Плохо ли это? Да просто отвратительно! Но на этом пути ждала ещё одна значимая связь, и как показывает время — неразрывная.       «За то, что помогли…»       Карл Юхан. Впоследствии выяснилось, что Даниель Девалль. Вряд ли без Карделя удалось бы узнать имя этого бедного юноши. Он пришёл в самую трудную минуту, когда бездна почти увлекла Винге, и напомнил о незавершённом деле. Поднял на ноги. А потом, в таверне… Сучонок! Именно это выражение всколыхнуло в памяти нужную информацию. Случайность? Вероятность? Быть может, Винге смог вспомнить бы это и сам. Но точно не подняться с постели без помощи Карделя! И пришлось тогда бы ему скитаться уже не метафоричным призраком в поисках самого жестокого монстра, что только и мог породить Стокгольм. Ещё немного, и быть тому безнаказанным, а душе Девалля не упокоенной. Забавно… Его ли это мысли?       «Я благодарен… за верность…»       Тогда, в усадьбе Балков, Кардель молчал. Зря, как выяснилось позднее, но для Винге только одного этого факта было достаточно для уважения. Хотя казалось бы, предел давно достигнут. Ещё больше он ценил Карделя за то, что тот не отворачивался от него в тех моментах, где каждый счёл бы долгом плюнуть в лицо и уйти. После всей правды о жене и любовнике… После признания о подкупе стражника… Кардель остался ему верен.       «За то, что всё же… остались со мной…»       Ведь как бы Винге ни желал никому не досаждать, он признавал, что умирать в одиночестве тяжело. В его состоянии смерть — благость, но сама мысль, что ему придётся лежать в комнате одному, или пусть даже в обществе священника, угнетала. Да, изначально так и планировалось. Но разве можно сказать, что человек чего-то достиг, если у его постели в столь скорбный час ни одного знакомого лица? Винге уже не тот, кем был, и в этом заслуга Карделя. Благодаря нему появилось что-то на дне разверзающейся бездны — оно пока невидимо, но точно есть. А на поверхности… А на поверхности останется память о нём и не только. Кардель примет его наследие и продолжить бороться с несправедливостью этого жестокого города.       «Простите меня… пожалуйста…»       Всё то время, что Винге силился шептать, Кардель не выпускал его руки. Может, тот этого и не знал, но он не мог по-другому. А вероятнее всего, это просто его эгоизм — нежелание отпускать, как и мёртвого Юхана Йельма. Жадное безрассудство.       — Вам не за что просить прощения. Я знал, на что шёл, и сам хочу продолжить отлавливать эвменид.       Этих слов Винге уже не слышал. Пульса не стало ещё до того, как нужные слова нашлись. Но Кардель готов был поклясться, что губы ушедшего друга дрогнули в ответной улыбке. Выпустив руку Винге, он осел на пол. Расслабленное лицо казалось до ужаса живым. Живее, чем сутки назад. Живее, чем в день, когда под чужим именем казнили Юханнеса Балка. Живее, чем при первой встрече… Как такое вообще возможно?       — Вы бы посмеялись с меня. Такой бред — думать, что Ваше лицо стало живее, когда Вы мертвы, — Кардель улыбнулся, но тут же его губы сжались в тонкую линию. Он зачем-то повторил: — Вы мертвы…