Paroxysm

David Kushner — Daylight

У Кати нет клаустрофобии, но когда её садят в кладовку на новой работе, она задыхается. В этой компании все яркое, светлое и вызывает приступы асфиксии. — Это ваш временный кабинет, а позже мы подберем для вас что-то более… Жданов не договаривает, наверное, ему трудно оправдываться перед неформатной Клавой. Катя кивает, скорее для галочки, потому что знает, что все временное всегда становится постоянным. Пока все её силы уходят на завоевание мало-мальского авторитета у начальства, в спину летят насмешки и комментарии её внешности. Никто не спрашивает почему и зачем, ведь правда обычно губит веселье. Катя боится людей, потому что им всегда смешно с чужого горя. Банально и прозаично — она слишком бедна для того, чтобы обеспечить себя хорошей одеждой. Это для родителей она всегда красивая, что бы не надела, а для остальных безвкусно одетая странная девочка. Она компенсирует недостатки внешности личностным ростом, отец всегда говорил, что нет ничего важнее ума и образования, а потом, когда, едва переехав в Москву, его косит инсульт, Катя осознает — главное деньги. Их у них никогда нет — папу поднимают на ноги на последние пожитки, а мама, не привыкшая к стабильной работе, долго еще тащит их на собственном горбу. До этого никому нет дела, да и рассказывать грустную историю жизни у Кати нет желания. Чудом попавшая на стажировку в Германию, а потом таким же чудом попавшая в банк. Выдрессирована отцовскими наставлениями, она шла за достатком. За чем-то похожим на жизнь, а не существованием. А на пути у неё не было ни сил ни желания отвлекаться на то, чтобы кому-то нравиться. Катя не боится быть обманутой, глупо полагать, что в циничном мире, где правят деньги, связи и акции, кто-то будет с ней честным. Жданов, со всем своим хорошим отношением к серой мышке в каморке, белее или чище для неё не выглядит. Катя не боится насмешек, грубостей или язвительности. Катя боится себя. В зеркале. Не потому что не повезло с внешностью, а потому что она совсем пуста. Она смешная, нелепая, неуклюжая, с тонюсенькими волосами, которые не спасали даже стрижки, и с неизменными круглыми очками на носу. Когда-то у неё они были почти дорогие, но одноклассники шутки ради отбирали их и ломали подошвой модных кед. Кате не было смешно, она не понимала шуток, и с одноклассниками связываться не спешила, а родителям говорила, что банально падала. Папа приводил её в секцию по танцам, чтобы исправить неуклюжесть, но в зале все стены обвешены зеркалами, и Катя, всматриваясь в них особенно дотошно, ненавидит себя еще больше. Мама говорила, что пока не полюбишь себя, никто не полюбит. Катю полжизни любили только родители. Потом был Зорькин, но его любовь была скорее братской. В юности Кате хотелось, чтоб любили по-настоящему, но пришлось довольствоваться только жизненным уроком. Она тогда почти ничего не ест, приучает себя ходить быстро и незаметно и не привлекать внимание. Единственным плюсом оказывается почти болезненная худоба, которую теперь под бесформенными юбками и пиджаками было очень просто скрывать. Ей тяжело находить общий язык с людьми, сложно глотать подколки со стороны, не проецируя каждое кривое слово в свою сторону. Она честно всю жизнь пытается шагать от отвращения к принятию. Пушкаревой нравится работать в кладовке. Не смотря на отсутствие окна, воздуха и света, ей не приходится общаться с людьми, пересекаться с высокомерным начальством и выслушивать остроты Малиновского, вечно сопровождающиеся взглядом полным непонимания. Спасибо, спасибо, сами справляемся, товарищ Малиновский. Не то, чтобы вице-президент был грубым или хамоватым, по сравнению с большинством других сотрудников, он с ней вел себя более чем терпимо. Но широкая, довольная улыбка на каждую сказанную им пошлость или зубоскальство, слепила и раздражала. Катя так не умела. — Нам придется сократить расходы на ткань. Они обсуждают в очередной раз бизнес-план, когда Жданов обнимает её слишком крепко, заглядывая в лицо и обжигая дыханием. Катя задумывается о том, что клаустрофобия не при чем, просто в этой компании никто не знает о понятиях личного пространства. — Это же отлично, — Малиновский подлетает к ней, зажимая с другой стороны, — Юбки станут короче, декольте станет еще глубже, — он поводит ладонью по участкам её тела в шуточной форме и все так же широко ухмыляется. — Вы в курсе, Роман Дмитриевич, что большинство венерологических заболеваний не лечатся полностью, лишь уходя в ремиссию? Вот это Катя умела прекрасно. Опускать с небес на землю и стирать с лиц улыбки. Малиновский больше не выглядит довольным или счастливым, а Жданов наконец-то отодвигается. **** Андрей Жданов умел говорить о любви. Умел смотреть так, что грудь сжимало сладкой судорогой, а дыхание останавливалось. Он умел играть голосом, посылая мурашки по спине. Умел быть благодарным, лояльным и даже милым. У Кати не было шанса не влюбиться. Он был красивым, справедливым, а еще до жути тактильным и вспыльчивым. Его обожали сотрудники, женщины, друзья, а невеста прощала все прегрешения. Когда он напивается вдрабадан и нелепо признается в ревности, Катя почти верит. Она знает, что Жданов собственник, и наличие в её жизни Зорькина его будоражит, а еще понимает, что он иррационально к ней привязан. Долговыми записками, общими секретами, махинациями в компании и её сверхъестественной преданностью. Когда он целует её, она не верит ему ни на йоту. Жданов портит всё этим смазанным поцелуем, толкая её в спину бежать из забегаловки. Желательно из компании тоже, но такого она себе позволить не может. Сон не приходит в ту роковую ночь, Катя все думает, анализирует и приходит к выводу — ему от неё что-то нужно. Только вот что, если она и так делала для него слишком много. Жданов не смотрит на неё тем же взглядом, которым гипнотизирует всех тех, кого хотел в свою постель, на свой стол, и всегда с призывно расставленными ногами. Катя была далека от моды и стиля, но она была женщиной, и желания в глазах различать умела. Его желания ограничивались отчетом. Катя хочет ему верить. Но не хочет быть очередной галочкой в списке Ждановских побед. Конечно, она не питала иллюзий, не думала, что Жданов и правда влюбился, просто выдрессированный годами характер ковал броню прочнее. Однажды она уже поверила одному красивому проходимцу, и разочарование настигло таким узлом проблем, что выбиралась она, как муха из паутины. В этот раз паутина казалась более липкой, чем тогда, в прошлый раз. Жданов приезжает под её подъезд, делится с ней своими страхами, желаниями и чувствами. Он и раньше так делал, но сейчас его речи звучат так, словно она единственная, кто слушает их. Словно ему больше некому открыться. Жданов шутит, и Катя замечает, что улыбается. Неловко мнется на сидении, бросая на него взгляды, тушуется, убирая с лица довольство и собирается выходить. — У вас красивая улыбка, Катя, — говорит Жданов. Пушкарева застывает и чувствует как горлу скатывается паника. Она не знает куда деть руки, сумку на коленях, куда деть себя — из этой машины, прочь с его глаз. Андрей Жданов ей улыбается, а Кате хочется исчезнуть из этой планеты. ****

BTS — House of Cards

Катя тонет в беспомощности и тревоге. Ей так привычно — бояться вообще всего на свете. Она боится, что это все еще глупые розыгрыш, что Жданов образумится и однажды утром сделает вид, будто ничего не происходило, что Кира узнает об их с Андреем романе, что Малиновский высмеет её в привычной манере, или Воропаев заявится с доказательствами несостоятельности Жданова как президента. Паника сдавливает горло, дышать нечем, но Катя старается. Ей это важно, и она впервые за всю жизнь смотрит на себя в зеркало без пренебрежения. Она ненавидела свое лицо, а Жданов целовал его каждый раз. Когда они спят впервые, Катя долго вглядывается в зеркало, пытаясь понять, что в ней могло бы ему нравится. Обводит взглядом россыпь родинок на спине, острые ключицы и тонкие руки. Катя не видит в себе ничего привлекательного. Мама всегда говорила ей, что она красивая, что она самая лучшая. Что Катя должна любить себя. Говорила, что красота — субъективна, что каждый хорош по-своему, а стандарты были придуманы, чтобы люди старались им соответствовать, и стремились к идеалу. — Но идеальных не существует, — говорил папа. Катя старается еще больше, когда Жданов едет за ней на выставку, рискует перед женсоветом, Юлианной, только бы помириться с ней. В его объятиях, когда он спрашивает про того, первого парня, она впервые говорит обо всем вслух. Почти не плачет, срывается на минутную истерику в конце, когда Андрей с особой тоской обнимает. Травмы всегда преследуют нас, оставляя ощутимый отпечаток, невольно формируя нас самих. Наши черты характера — последствия наших травм. Об этом Кате однажды говорит Зорькин, и Кате очень хочется вытравить из себя замкнутость и недоверие. Потому что зачем такому, как Андрей Жданов такая, как она? А потом он везет её домой, и в машине, уже у подъезда, гладит её волосы. Катя знает: хорошие дни случаются. Но плохих — больше. ****

Воспринимай чужие клятвы как стишок. Запиши чужие обещания как красивую цитату, чужие слова слушай как песенку. Пусть у тебя в одно ухо влетает, а потом иди и делай как считаешь нужно. И забудь. К чертовой матери, блять, забудь.

Чужие слова — это всего лишь ветер. Звук, который ничего не значит. Пускай сказано с широко распахнутыми глазами, пусть голос не дрогнул — они врут.

Они всегда все врут.

Никому не верь.

Катя читает инструкцию. Вот так банально и прозаично. Жизнь славится дурным чувством юмора, она об этом знает, но раньше казалось, что судьба уже вдоволь посмеялась. Только благодаря отцовской военной выправке Катя все еще способна делать вдох. Она в тот вечер плачет навзрыд. Так много слез на её лице не было никогда, кожа опухала и краснела. Мама заходит уже перед самым сном, прижала к себе покрепче и молчала. В душу не лезла с расспросами. Она же предчувствовала что-то такое с самого начала, так откуда это в ней. Липкое ощущение в костях. Горе. Как его обычно переживают? И время не лечит, и друзья не помогают. Лучше бы не видеть ей наигранной приторности на губах, когда он так улыбается. Знать его со всех прекрасных и уродливых сторон, — в существовании первых она теперь сомневалась. Жданова она изучала по слогам, жадно впитывая его запах, мимику, настроения, интонации. Ищет отклик на свою безумную мысль, что это затянувшийся розыгрыш, но разбивается о железную фальсификацию заботы: — Вы плакали, Кать? — От смеха. Его притворная слащавая улыбка, — как будто ему есть до неё какое-то дело — она больно закусывает губы и пожимает плечами, ища глазами точку, на которой можно сфокусироваться. Холодный морозный воздух окончания зимы обжигает щеки, почти так же как и стыд перед Кирой, Ждановым, Малиновским и самой собой. Почему ей так стыдно, если это они день за днем обмазывали её белоснежную кожу грязью? Когтистая рука совести больно сжимала горло, пачкая сажей сожалений и разочарований. Его голос вонзается между лопаток, когда он повторяет заученный текст из инструкции. ****

Miley Cyrus ft. Mark Ronson — Nothing breaks like a Heart

Катя отрезает волосы под каре, снимает брекеты и надевает объемные штаны. Никаких юбок, пиджачков и блуз с воротниками. Никаких возвращений в прошлое, никаких измученных дум о том, как всё могло бы быть. Юлианна говорит, что ничего не стоит таких слёз, кроме, пожалуй, смерти. И вообще, миру же не пришел конец. Только, что делать, если послевкусие у этой истории такое, словно только что вернулся с похорон? Они говорят: «Миру же не пришел конец», потому что конец пришел не их миру. Когда Жданов хватает её за руки на показе у Волочковой, кричит и бесится, Кате хочется содрать кожу на руках. Когда, Маша говорит Локтевой: — Мужчины не выносят, когда их женщина принадлежит другому. И в голове рождается план отмщения, Катя подолгу стоит в душе. Теперь половина их домашних счетов за воду — она отмывается по часу. Катя больше не чувствует себя чистой. *** Когда Катя возвращается из «Лиссабона», у неё саднит горло от крика и болит голова от выпитой водки. Трезветь всегда тяжелее, чем пить, забываясь. На полке в ванной аптечка, несколько блистеров болеутоляющего. Таблетки от болей в животе, понижающие давление, отцовские сердечные. Снотворное. Она пересчитывает их: раз, два, пять, десять, пятнадцать. Конечно, не выпивает их, складывает в пригоршню, оставляя на раковине. Мама ничего ей на утро не говорит, просто молча убирает их в маленькие баночки, убирает на полку повыше. Глядя на то как мама готовит её любимую шарлотку, она ощущает себя еще грязнее. Кате не хватает смелости сказать, что это вовсе не то чем кажется. Сборы на работу кажутся ей проигрышем — вне зависимости, дойдёт ли она туда сегодня. **** Коля обнимает её в «Ришелье» и говорит: — Если ты заболела, я тоже заболею. — целует в холодный лоб, — И смеяться и плакать вместе? Катя говорит: — Я сломлена, Коль. Зорькин отрицательно машет головой. — Ничто в тебе не сломлено. Ты же все еще дышишь. Катя отодвигается и делает судорожный вдох. Ей не верится. Коля улыбается и подбадривает её. Ей приходится признать, что Зорькин по прежнему ее любит, не смотря на ту грязь, которую она носит в себе. — Это не твоя вина, — говорит Коля. Она закусывает губу, силясь остановить непрошеные слезы. — Я тебе не верю. Он кивает, будто знал, что она именно так и ответит. — Однажды сможешь поверить. ****

Alex Hepburn — Under

На пороге в каморку стоит Воропаев. В прошлый его визит в воздухе висел страх, зудящее чувство раздражения и совсем немного удушающего парфюма. Сейчас, Воропаев — безопасная зона. Его злоба и пренебрежительность не прикрыты. Он честен с ней в своем отвращении, и Катя почти благодарит его за то, что в глазах его ни капли сочувствия. Пока они плюются ядом друг в друга, она вспоминает его слова о том, что безусловной преданности не существует, а её верность никто не оценит. Зрите в корень, Александр Юрьевич. — Компенсируете недостатки внешности состоятельным женихом? Катя смеётся. Громко, надрывно, демонстрируя проволку брекетов без стеснения. — А что компенсируете вы унижениями секретарш? Уж не недостаток любви и признания собственной семьи? Воропаев затыкается моментально. Хмурится и кривит губы. Смотрит на неё как на мусор, и отчего-то Кате становится легче. Привычней. *** Катя бьет его наотмашь. Резко, без участия мозгов и здравого смысла. Жданов напивается особенно сильно, ловит её на выходе из кабинета и прижимает слишком близко. Его дыхание оседает тяжелым запахом коньяка на щеке. — Вы останетесь здесь, Кать. Со мной, — словно приговор, — Потому что я очень хочу. с вами поговорить. И взгляд его голодный скользит по ней, словно разговоры сегодня были на последнем месте. Он преследует её к дому Ольги Вячеславовны, снова окуная её в пучину позора: Милко не сдерживает язвительности по поводу Ждановской одержимости серой мышкой. Катя спешно прощается и выскакивает на мороз, по пути натягивая старенькое пальто. Быстрее, только бы успеть сесть в машину к Кольке и уехать. Смыть с себя и его запах, и слова, а главное взгляд. Тот, что погружал во тьму. Катя не успевает. Она никогда не успевает убежать и спрятаться, Жданов вечно настигает её касаниями, поцелуями, уговорами. Коля нарывается. Говорит все то, что Катя не смеет даже в мыслях проговорить. Выводит Жданова на драку, и Кате страшно от того, что Коля пострадает. Она отвешивает Андрею пощёчину, чувствуя, как внутри затапливает такое облегчение. Видит его растерянный взгляд, и в жилах вместо крови растекается удовольствие. Боль — это что-то эфемерное, тело можно приучить к ней, заставить себя не реагировать. Но, когда это происходит внезапно, вот так, от людей, от который не ждешь. Ощущения в сто раз гуще. Катя больше не отмывает в душе эти ощущения, а смакует с маниакальным энтузиазмом. Ей легче дышать, когда она делится этой грязью с ним. *** — Я правда не сломлена? — спрашивает она у Коли, складывая футболку, Он пожимает плечами, глядя на её полусобранный чемодан. — Ты борешься. — отвечает он, — Пока в тебе кипит злость, значит ты держишься. Страшно — это когда равнодушие. Катю тошнит. С той самой минуты, когда Жданов возвращается с показа и целует её у президентского стола. С той самой минуты, когда он говорит: — Я люблю тебя. И она на секунду возвращается на месяц назад, когда слышала это в его машине и верила. «Вы меня сейчас поцеловали, Кать, как будто прощаетесь.» Катя знает, что не вернётся в компанию ни завтра, ни на следующий день. Никогда-никогда. Скоро её отпустит. — Завтра я окончательно сломаюсь, — её голос срывается, — А потом соберу себя заново. Тошнота снова подступает к горлу. Катя сглатывает и повторяет про себя план на завтрашний день. Утром в клинику на аборт, к часу — в аэропорт к Виноградовой. А по приезду — к психотерапевту. Избавляться от самой себя.