Вытащи меня

Скажу прямо — я ненавижу музыку. Не в том самом понимании, что я не люблю её слушать, вовсе нет. Я ненавижу её исполнять. Было ли у вас такое, что вас заставляли делать что-то против вашей воли, прикрываясь лишь тем, что это нечто, что сделать жизненно важно и нужно? И ещё просят всегда с таким жалостливым выражением лица, будто стоит отказаться, и человек изойдëтся на слюни и сопли прямо перед тобой. Я понимаю, не мне их судить. Сам подобным промышлял. Что поделать, такова моя работа. Но факт остаётся фактом. Добровольно-принудительно меня приобщили к музыке и музыкальным инструментам. Пожалуй, я бы и слова не сказал, будь это действительно мой выбор, и играй я, скажем, в своё искреннее удовольствие. Но теперь каждый раз, когда я касаюсь струн, я едва сдерживаюсь, чтобы ни один мускул на моём лице не сложился в мину, полную глубочайшего отвращения. А вы попробуйте стоять на сцене, играть и одновременно стараться держать дежурную улыбку. Ставлю чёртову душу моего менеджера — хер у вас получится. Так вот. Это был вечер после очередных съемок. Устал я, право, как собака. Сегодня режиссёр особенно старательно пытался подогнать меня под нужный ему стандарт. Пару раз я едва не двинул ему с ноги, но, благо, сдержался: только проблем с Пиццеголовым мне и не хватало. Я зашёл в закулисье и тяжело вздохнул. Хоть какой-то островок спокойствия в бесконечном кругу ада. Мы с Нойзетт славно постарались над этим местом — натаскали подушек, развесили какие-то плакаты, наладили освещение… Можно сказать, это была наша общая крепость, куда никто другой не смел совать нос без нашего общего разрешения. Поэтому здесь я всегда чувствовал себя хорошо, свободно, и сюда же приходил отдыхать после почти каждой рабочей смены. Здесь — я знал точно — меня не достанет никто. Закулисье — не одна комната, а целая их сеть. И у каждого из нас были свои излюбленные места. Сейчас я вдруг услышал чьё-то присутствие в своём «логове». То есть, я даже если бы очень захотел, не ошибся бы — я отчётливо слышал там чьё-то пение. Достаточно неплохое, скажу я вам. Ну а, учитывая, что, как я уже сказал, никого другого здесь и быть не могло без моего ведома, нетрудно догадаться, кто на самом деле пробрался в мою комнату. Однако, чëрт возьми, я впервые слышал её пение вот так, не на сцене. Для себя. Умом понимаешь — чëрт дери, подслушивать неприлично. Лучше будет внестись с ноги и сразу дать понять, что ты здесь. А сердцем… А сердцем как обычно. Велик соблазн остановиться и послушать. Хоть немного. О, есть, конечно, ещё одна мысль. Записать пение на диктофон и сделать себе компромат на будущее… Твою ж мать, какого чёрта я вообще об этом подумал? — Теодор, я прекрасно знаю, что ты здесь. Я вздрогнул от неожиданности. Очень хотелось бы понять, каким образом она это узнала. Я шёл так тихо, как только мог, обходя любые доски, что только могли заскрипеть и выдать меня с головой (на кой-то чëрт я знал их все наизусть). — А я что? Скрывался сильно? — фыркнул я равнодушно. Она усмехнулась. — Похоже, что пытался. Проходи, я уже собираю вещи. Я заложил руки в карманы и послушно вошëл. Хорошо бы спросить, что она вообще здесь делала. Мало кто вторгается в чужое личное пространство без веских на то причин. В особенности она. Нойзетт, похоже, вообще не была смущена моим присутствием. Спокойно ходила по комнате, как по своей собственной, старательно что-то собирая. Мне хотелось уже как можно быстрее завалиться на импровизированную кровать из кучи хламья и подушек и закурить, так что я не выдержал и слегка прочистил горло, привлекая её внимание. — Кхм… Позволь узнать, что ты здесь забыла? Она вздрогнула и робким движением сложила руки в замок. Ждала моего вопроса, что ли? — Прости, я тут просто… Хотела попросить кое о чём. Боже мой, подумал я, что ни секунда — то новые открытия. С каких пор она так стеснительна? Чëрт, что я упустил… — Ну? — Может… Сыграешь со мной дуэтом? Ну, я имею в виду, ты ведь не поёшь, ты играешь, пою в основном я… — она совершенно замялась. Но тут же отряхнулась и как ни в чем не бывало продолжила, — В общем, как тебе идея? Что ж, мое раздражение немного отступило. Я напустил на себя вид посолиднее и посерьëзнее, словно старательно взвешивая её предложение. Конечно, весь этот цирк был ни к чему: мой ответ был известен мне с самого начала, но, признаюсь честно, я не смог сдержаться от удовольствия чуть потрепать ей нервы. Я усмехнулся и наигранно виновато пожал плечами. — Не-а. Не хочу. Всего на секунду, всего на чёртову секунду, но я увидел эту резкую перемену в выражении её лица. И оно того, сука, стоило. Её глаза мгновенно потухли, как если бы я собрал в кучу всё её надежды и мечты и с размаху швырнул их об землю. Улыбка треснула и болезненно скривилась. Я тихо рассмеялся, сполна довольный своей работой. И все же, какое-то подобие совести, быть может, жалкие еë огрызки не позволили мне продолжать экзекуцию. — Хорошо, хорошо, я согласен. — я широко улыбнулся и беззлобно поднял руки вверх. — Где тебя ждать? — В гримёрке. Не больше пяти минут. Не больше пяти, так не больше пяти. Нойзетт торопливо вышла, оставив меня наедине с моими мыслями. Я же подошëл к стеллажу и вытащил из угла комнаты чехол с электрогитарой. Старый, видавший виды, насквозь пропахший сигаретами и моим чëртовым одеколоном чехол с электрогитарой. Чëрт, я как-то начал забывать, что не я один здесь обладаю талантом искусно скрывать свои эмоции и менять их, как карты в умелых шулерских пальцах. Я много раз был свидетелем еë проделок и уловок — даже не менее лихих, чем мои, пускай и куда более безобидных. Возможно, и сейчас она просто из вежливости поддержала мою извращëнную шутку и притворилась, что её это и правда хоть как-то задело. Я провёл пальцами по струнам. Натянуты неплохо… Даже если и притворилась, притворилась слишком реалистично. Зная еë, это вполне в её силах. Во рту противный привкус железа. Я ненароком прокусил себе губу. Возможно, это просто мандраж после работы. Такое вполне может быть. Я растопырил кисть руки и уставился на неё холодным взглядом. Пальцы едва заметно дрожат. Я так устал сдерживаться. — Теодор, где ты? Пять минут уже прошли? Отлично. — Иду, дорогая, иду! — я перекинул ремень гитары через плечо и грузно вышел в коридор. Зачем я вообще согласился?.. Сам же сказал — терпеть ненавижу играть что-то на злоебучей гитаре. Я окончательно растрепал рукой волосы: один чëрт от моей утренней укладки мало что осталось. Неважно. Теперь придётся тянуть лямку до победного конца. Она обернулась на меня знакомым усталым взглядом. Ей никогда не нравилось, когда я обращался к ней так. А меня это чертовски забавило. Ребячество, но мне было плевать. Я пихнул ногой пару подушек и с размаху уселся на них. Надо было разобраться с проводами, которые дремучей тёмной паутиной растянулись по полу. — Надумала, что будешь петь? — я потянул за один из проводов, мысленно молясь, чтобы он ничего не задел и не выскочил из своего разъëма. Она кивнула, не глядя. — Думаю, да. Ты умеешь играть на акустической гитаре? Умею ли я? Вопрос, чëрт его, хороший… Когда я вообще в последний раз брал в руки акустическую гитару? — Скажи сначала, что нужно сыграть. Я чуть не заскрипел зубами от злости, но кое-как наконец вставил штекер в нужный разъëм. Должен отметить, на самом деле, эмоции — те ещё мрази. Склонны цепляться друг за друга, как снежный ком. Сейчас я зол из-за гитары, а через секунду вспылю, вспомнив все помои, которыми меня нещадно поливали на протяжении сегодняшнего дня. Или как я недавно чуть не угробил чью-то жизнь на съемочной площадке. Спрятал таблетки бедолаги там, где он никогда бы не нашёл. Его едва откачали, а мою вину так и не доказали. Не знаю уже, была ли то простая месть или садистская жажда поиздеваться. Я едва не скривил губу в приступе отвращения. Весело-то как, пиздец… — Вот это… Сможешь? — она осторожно протянула мне телефон. Я не удержал тревожный взгляд, пересекший комнату перед тем, как я взял телефон из её рук. Это плохо. Позор, позор, твою мать, позор! Перед ней нельзя совершать ни единой, ни малейшей ошибки, я ведь знаю! Обжигался я на этом, и далеко не раз. — Это… — System Of A Down, ага. Я ведь, чëрт возьми, помню! Как однажды я слишком увлëкся, ушëл в свои мысли и едва не выдал себя с потрохами. Мне непозволительны оговорки. А я об этом напрочь забыл. Дурак, блядь. Она потом так суетилась: перепугалась страшно. Едва смог после того отмазаться и отшутиться. И то, по сей день не уверен, насколько это у меня вышло. Ставлю на то, что она однозначно приняла это во внимание. — Любопытный выбор… Однако откуда такая уверенность, что мне под силу сыграть нечто подобное? Она тихо рассмеялась. — Ты так говоришь, словно мы прямо сейчас идём выступать с концертом перед кучей народу. Тут только ты и я. Переживаешь? Я опустил глаза и медленно вздохнул. Паника мне сейчас точно не поможет. Уже чувствую, как хочу глотать воздух в разы чаще, а сердце скачет в груди, как бешеное. Я должен успокоиться. — Тогда подожди, я попробую её вытащить. Надеюсь, перенастраивать не придëтся. — я встал на ноги и отправился обратно. Как же вовремя подвернулся случай свалить и отдышаться… Я, наверное, слишком быстро зашёл в комнату; хлопнул дверью и уткнулся лбом в ближайшую стену. Воспоминания мерзко закопошились в мозгу, как опарыши в гнилом мясе. Днём я готов был делать всё, что придёт мне в голову. Как капризный ребёнок, не имеющий перед собой никаких правил и запретов. Я хочу, чтобы эта тварь пожалела о том, что посмела посмотреть неправильно в мою сторону, и я заставлю её об этом пожалеть. Мне покажется смешным, как люди стонут от боли и отчаяния, и я доведу их до этого. Или мне не понравится, как мне пытается читать нравоучения одна моя… слишком наглая близкая коллега. Я вцепился пальцами в ворот рубашки. Воздуха не хватает, хотя я дышу остервенело и громко. Голова идëт кругом. Каждый, абсолютно каждый мой день сложен из таких мелких подстав. И от каждой из них я начинаю чувствовать себя всё лучше, лучше, лучше… Проще всего будет сравнить с дозой наркоты. Меня начинает шатать, как пьяного, от одной только мысли о том, что я выше, я сильнее, я свободнее их! Мне позволено то, что не позволено им. Я же, блядь, ха-ха, всемогущ! Ага. А потом рабочий день заканчивается. Я снимаю маску. И люди начинают обращаться ко мне иначе. Теодор. И наступает ночь. Я лежу в кровати, не сняв ни пиджака, ни рубашки, ни штанов. Только галстук с нещадно вырванными застëжками чëрной змеëй лежит на полу. Я смутно понимаю, сколько сейчас времени, кто я, что я, какого чëрта в голове в унисон с ударами остервенелого сердца ноет острая, пульсирующая боль. Знаю только, что мне стыдно. До треска в зубах стыдно. Мышцы зудят от жажды действия. Я хочу перевернуть вверх дном всё, что находится рядом со мной. Раздробить, разорвать, выместить свою ярость. Я хочу драть глотку, пока совсем не сорву голос. Меня бесит всё. Мне тесно в небольшой комнате. Стены давят на меня. Я стараюсь только не отпускать поводья, я не могу позволить телу выйти из-под контроля. Не снова. Я не могу появиться перед ней таким. Точно сорвусь. Точно что-нибудь сделаю. Что-нибудь… Мерзкое, блядь, до смерти. И вдруг меня осенило. О, как я люблю свою голову в такие моменты! Я вцепился в стол перед зеркалом, накренил его и с силой отшвырнул в сторону. Грохот поднялся невообразимый. А сам извернулся, чтобы голос звучал естественнее, и пронзительно заорал, что есть сил: — Ай, блять, сука, чтоб его!!! — пнул ногой вещи, мол, я свалился и пытаюсь подняться на ноги. В коридоре обеспокоенно застучали чьи-то шаги. — Что там случилось?! — Ëбнулся. — иди и разбери, в каком смысле из двух. Краткость — сестра таланта. Грудь тошнотворно заныла: мне было недостаточно. Под горячую руку попался стеллаж. Вещи с грохотом рассыпались по земле. Я бросил быстрый взгляд в зеркало и беззвучно рассмеялся. Видели бы вы меня! Выглядел я, чëрт бы меня побрал, просто шикарно! Взгляд дикий, улыбка до ушей, волосы взъерошенные, как петушиные перья. И тут… До меня поздно дошло, что мне сразу стоило сказать ей не входить. Она встала в настежь распахнутых дверях, нервно вцепившись пальцами в косяки. Я перевёл взгляд на неё. В груди заклококотал дикий гнев. — Пошла вон отсюда. — слова сами сорвались с губ. Я едва ли мог себя контролировать. Обернулся на неё всем телом, злой и ощетинившийся, как голодная псина. Её глаза вдруг ярко вспыхнули. Я не успел осознать, что произошло, как вдруг от стен эхом отозвался хлëсткий звук удара. Я отшатнулся, левая щека загорелась неприятной болью. Чьи-то руки вдруг легли мне на скулы и бескомпромиссно притянули к себе. Я хотел было вспылить, но понял, что не могу. Удар мгновенно меня отрезвил. — Ты меня видишь? «Что за идиотский вопрос?» — чуть не спросил я. — «Конечно, блять, вижу. Благо, ещё не слепой.» — Вижу. — Тогда опиши мои глаза. Как угодно. «Ты смеëшься, что ли?» — вновь мысленно возмутился я, но в голове что-то щëлкнуло. Чего она, чëрт возьми, добивается? Она держала меня прямо перед собой. С такого положения я видел её глаза в мельчайших деталях. Всё ещё не понимая, чего именно она от меня хочет, я решил из чистого любопытства всё же выполнить её просьбу. — Буро-зелëные глаза. — я слегка прищурился, будто присматриваясь. — Расширенные зрачки. Ты сверлишь меня ими так, словно готова прибить на месте. Из-за этого они рвано скачут по моему лицу. Ну, довольна? — Это всё? — она насупилась, видно, едва сдерживая смех. — Обычно тебя не заткнуть, а сейчас наоборот — клещами слов не вытянуть. — Если ты так хочешь, я могу говорить без остановки. О чëм угодно. Хоть о том, как ты сейчас пытаешься абсолютно бесталанно надо мной подшутить. — О, да? Интересно. Давай. Признаться, я опешил. Как-то и не успел подумать, что она вполне способна и согласиться. Нойзетт хихикнула и выпустила меня из рук, успев попутно до конца растрепать мне волосы. — Идëм. У меня появилась идея, что ты можешь сыграть. — она оскалила зубы и исчезла за поворотом. Когда у нас успел смениться солист вокальной партии?.. Впрочем, как скажете. Она всë-таки умудрилась отвлечь меня от дурных мыслей. Я усмехнулся и вышел за ней. Атомная девушка… Она чуть ли не вприпрыжку подбежала к своему телефону, быстро нашла в нём что-то и с нескрываемой гордостью протянула мне. Я вгляделся в текст и не удержался от тихого смеха. — О-о, ты серьёзно, что ли? — Вполне. — не переставая улыбаться, отозвалась она. — Осилишь? — Уж попробую. Не мне тебя расстраивать. — я вновь взял в руки электрогитару и опробовал пару струн. — Если пару раз собьюсь, уж не обессудьте. — Обязательно. — она отскочила чуть в сторону и сложила руки за спиной. Я резко выдохнул и ударил по струнам. Стены хором загудели от мощного громогласного ритма. Голос мой ни к чёрту, но я запел. В тон мне, как поддержка, зазвенел до смешного мягкий для песни голос Нойзетт:

My cock is much bigger than you-urs! (My cock can walk right through the door!) With a feeling so pu-ure, It's got you screaming back for COOL! In denial, We're the cruel regulators smoking cigaro-cigaro-cigar- COOL! In denial, We're the cruel regulators smoking cigaro-cigaro-cigar-

Нойзетт выскочила передо мной, сверкая глазами, и с чувством запрокинула голову. Я чуть притих, позволив ей забрать куплет себе. Теперь в поддержке был я, но был ли я против? Ха, чëрта с два!

My shit stinks much better than you-urs! (My shit stinks right down to the floor!) With a feeling so pu-ure, It's got you coming back for COOL! In denial, We're the cruel regulators smoking cigaro-cigaro-cigar- COOL! In denial, We're the cruel regulators smoking cigaro-cigaro-cigar-

Было бы унизительным позволить себе упустить эти строчки. Я вплотную подлетел к Нойзетт, широко улыбаясь, будто бы заигрывая. Она сдавленно усмехнулась и смущëнно пихнула меня в плечо:

Can't you see that I love my cock? Can't you see that you love my cock? Can't you see that we love my cock? We're the regulators that de-regulate!!! We're the animators that de-animate!!! We're the propagators of all genocide!!! Burning through the world's resources, THEN WE TURN AND HIDE!!!

Я с головой ушёл в песню, стараясь не сбиться с сумасшедшего ритма. Выписал пальцами финальный аккорд и без сил повалился назад. Чëрт возьми, это непередаваемое чувство! Я устал, как тварь, но я был чертовски рад. Запыхался, конечно, как ненормальный (курение лëгким, к сожалению, не помогает), но мне было наплевать. Нойзетт села рядом со мной, тоже устало дыша. Жаль, сейчас мне не было видно еë глаз. Наверняка они в разы красивее, чем были… — Ну, как? Полегчало? — спросила она наконец, немного придя в себя. Я молча показал жест «нормально», и рука тряпкой свалилась обратно на подушки. — Ещё как. — прохрипел я наконец. И я не врал. Во время исполнения песни я, считайте, выплеснул всю свою злобу наружу. Интересный способ. Стоит запомнить. Она положила руку мне на колено. — Ну… Я рада. Какое-то время мы сидели молча. Спокойно отдыхали. Обычно, стоило мне оказаться с кем-то в одной комнате в полной тишине, и я тут же начинал пытаться заполнить неприятную пустоту любым, даже самым нелепым и натянутым разговором. Но не сейчас. Сам себе не поверил, но с ней мне было комфортно и… Просто молчать. Наслаждаться её присутствием рядом без нужды говорить хоть что-то. Это, честно сказать, тоже было невероятно приятно. — НООООЙЗ?! СКАЖИ НА МИЛОСТЬ, ПОЧЕМУ МНЕ БИТЫЙ ЧАС ТРЕЗВОНИТ ПОЛОВИНА ТРЕТЬЕГО ЭТАЖА С ВОПРОСАМИ О ТОМ, ГДЕ ПРОХЛАЖДАЕТСЯ НАША ДОРОГАЯ ЗВЕЗДА?! Пиццахэд. Я разочарованно присвистнул. — Кажись, я мощно его разозлил, раз он самолично явился меня отчитывать. Нойзетт резко оглянулась на меня. — Ты что, ушёл с вечерних съемок?! — Вроде того. — я слабо пожал плечами. Нойзетт устало прикрыла веки. Я вмиг ощутил себя шкетом, вновь забывшим дома чёртову сменку. Будто Нойзетт — моя мать, которая каждый раз ругает меня и грозится больше никогда в жизни не принести мешок сменной обуви для меня в школу, потому что такое безобразие повторяется не раз. Но всё же жалеет меня, дурака, и не сдерживает своё обещание. Нойзетт покачала головой и потëрла переносицу. — Последний. Раз. — Нойзетт заговорщически улыбнулась и схватила меня за рукав. — Есть идея! Замахнись-ка на меня гитарой. Я вмиг всё понял. Рывком подскочил на ноги и состроил невинные глазки. — Нет, что ты! Да я никогда в жизни!.. — Ну же, быстрее! — её губы слабо дрогнули, едва не развернувшись в улыбку. Я не стал более упираться и мигом снял ремень с головы. Как следует замахнулся и оскалил зубы, снова входя в роль. — СУКА, МАЛО ТЕБЕ, А, МАЛО БЛЯТЬ?! — я угрожающе дёрнул гитарой. У неё подкосило ноги. Нойзетт прикрыла руками голову и, всхлипывая, взвыла в один голос со мной. — Мразь, я говорил тебе не лезть, куда не следует, говорил?! Отвечай, говорил?! — Говорил, говорил!!! — она мелко закивала головой. По сердцу невольно прошла дрожь, когда я схватил её за плечо и увидел, как в её глазах блестят крупные слëзы. Ох, актриса… — Только прошу… Я… У… — ЧТО, БЛЯТЬ, ПРОШУ?! Она приложила пару пальцев к глотке, чтобы голос случаем не слетел, и театрально завопила: — Я ОБЕЩАЮ, Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! — она с неожиданным рвением вцепилась мне пальцами в пиджак. Я чуть не охуел. — ТОЛЬКО, УМОЛЯЮ, НЕ НУЖНО, БОЛЬШЕ НЕ НУЖНО, Я НЕ ВЫДЕРЖУ БОЛЬШЕ! И снова в сопли. Еë слова совсем потерялись и слились в единый истошный вой. За занавесями что-то недовольно фыркнуло и топнуло ногой. — О-ОХ, КАК ЖЕ ВЫ!.. — Пицца-хэд — было слышно по шагам — развернулся на сто восемьдесят градусов и отправился восвояси. Бормотал ещë что-то себе под нос, но я уж не разобрал толком, что. Наверное, снова поливал меня всевозможными аристократичными ругательствами, что он только смог вычитать из своих любимых французских романов. Я с силой закусил губу — едва не расхохотался. Шаги стихли. Пронесло. Пиццеголовый терпеть не мог моменты, когда мы закатывали ссоры и истерики на всю округу. Так что иногда мы разыгрывали их нарочно: чтобы отбить у него желание в очередной раз нас отчитать. Я подал руку Нойзетт. Она приняла мою помощь (впервые!) и крепко встала на ноги. С секунду мы просто вслушивались в тишину. И вдруг, сначала будто нерешительно, а потом во всю глотку, заливисто рассмеялись. Искренне, без причины. У обоих голоса сипели, как у больных гриппом, так что мы не выдержали и расхохотались ещё громче. Рассказываю вам, а сам улыбаюсь… Ай, к чëрту! Без прикрас. Коротко и ясно. Это был лучший вечер в моей жизни. Fin de la comedia.