nouvelle lame

Без алкоголя ты будто бы… замечаешь больше. Это, конечно, не сравнить с эффектом от спидов, но спустя несколько месяцев руки трясутся меньше, легче поддерживать рабочее место в хоть каком-то порядке (Жан всё равно ворчит, но это лишь потому, что он не может понять твоей логики и интуитивного восприятия положения вещей), яснее проступают улики на периферии. И сейчас, пока начало дня удивительно спокойное, — ни драк, ни трупов, никаких срочных вызовов, разве что солнце не освещает усталый Джемрок, — тебе нечего делать. Тебе скучно — и ты прекрасно осознаешь, что ты не только вязкую, чёрную тоску разбавлял и красным, и белым, и ликёром, и водкой. Без бесконечных паззлов, хотя бы людей, которых можно скальпелем расковырять, не существует ни тебя, копа-суперзвезды, ни жизни в этом мясном мешке. Сейчас рядом только саттелит-офицер Жан Викмар. Его остроугольная фигура возвышается над тобой — и не только потому, что ты сидишь, откинувшись на своём стуле и сложив руки на груди. Он всегда выше тебя на полголовы, долговязый и длинноногий, и это даёт ему постоянное преимущество для осуждающего взгляда. Но если ты наденешь те ботинки с каблуком, которые когда-то нашёл в одной из мусорок Мартинеза, сможешь посмотреть ему в глаза. Сегодня в тебе нет жажды дурацких состязаний, которые ты обычно способен создать из ничего, — можно даже прорехи в реальности, из которых приходят все странные сны, не использовать, — поэтому ты просто наблюдаешь за Жаном. Не как хищник, а как… криптозоолог. И иногда к Жану подобраться даже сложнее, чем к островалийскому фазмиду. Он очень чуткий — тревожный, поправляет Эмпатия. Всегда наготове. Это дикий зверь, охраняющий свою нору — и у которого из пожитков остался он один. Он слышит твоё дыхание, всегда различает твои шаги среди других (и это, честно говоря, пугает) и чувствует твой взгляд на себе. Жан кажется почти спокойным: он опирается ногой о свой стол, стоя вполоборота к тебе, в его руках папка с документами, которые он внимательно, скурпулёзно перепроверяет. В то, что ты выучил, наконец, дорогу от своего дома до работы и обратно ещё можно поверить, но каждую фразу в отчёте он перечитывает раз пять минимум. Потому что факт того, что ты занимаешься бумажной волокитой, считай, добровольно — нереален. Всё в его позе кажется обыденным. Раздражение напополам с усталостью. Но что-то — интуиция ли, Внушение ли, ещё чей-то голос, шепотки в последнее время иногда сливаются — заставляет пойти дальше. Всмотреться. Жан кажется сегодня бледнее обычного, и оттого синяки под глазами становятся похожими на чёрные разводы, нарисованные углём. Руки чуть дрожат — но такое бывает часто, особенно после нескольких кружек кофе. Ты осматриваешь его ещё раз с ног до головы придирчиво и наконец находишь зацепку. Вот оно! Галстук. Жан никогда не позволяет себе выглядеть *плохо*. Неопрятно, неправильно, *по-своему*. В общем, до становления суперзвездой ему очень далеко. Поэтому на нём так странно смотрится неправильно повязанный галстук. Ты можешь прищуриться и представить, как он в спешке затягивает его, матеря все существующие в мире узлы. Хотя, с чего бы Жану быть в спешке? Если бы не ты, он бы всегда был на всех собраниях ещё за полчаса до их начала — и он не забывает тебе об этом напоминать. Ты склоняешь голову набок и создаёшь новую иллюзию: где Жан в полусне смотрит в зеркало и не может узнать собственное отражение. Не в твоих масштабах, конечно — иногда ты вспоминаешь, как с недоверием ощупывал собственное лицо, точно ни дня до этого не жил в качестве этой кучи мяса, и тебе становится… ты не знаешь, как назвать это чувство, но тошнота в горле накладывается на *трепет*. Ты мог бы, наверное, так и не вспомнить. Чем бы тогда занимался? Исполнением очередного — последнего — диско с бутылкой в рыбацкой деревне? Ты отгоняешь эту мысль, потому что Жан в иллюзии путается в собственном галстуке, а Жан в реальности неожиданно шипит: — Долго ты будешь на меня пялиться? Опять забыл как я выгляжу, засранец? — он поднимает собственный взгляд от папки, и радужка его глаз больше всего напоминает о дохлой рыбе. Он весь скорее дохлая рыба с плешивой чешуёй, засунутая в мундир, чем живой человек. И эта рыба держится только на том, чтобы *казаться работоспособной*. Проще подсказать ему, чем смотреть, как он непонимающе вертит головой и скрипит зубами. Ты встаёшь из-за стола и становишься вплотную к Жану — и это не должно быть чем-то удивительным. Вы напарники. Вы бывшие близкие друзья. Вы друзья? Но даже без подсказок со стороны Эмпатии ты чувствуешь, как он напрягается от твоего приближения. Зверь, готовящийся к атаке. Он ничего не добавляет, ожидая объяснений, но его пустой взгляд полностью сосредоточен на тебе. Каждое твоё движение и слово может быть использовано против тебя. Ты изображаешь улыбку — неизменно получается только Выражение, которое ты честно пытаешься изменить, — и тянешься к его галстуку. Очередное приятное последствие трезвости — твои короткие неудобные пальцы слушаются чуть лучше. В достаточной мере, чтобы развязать слабый узел, который Жан кое-как затянул с утра. В последнюю секунду, когда в твоих руках оказывается два свободных конца чёрной тканевой змейки, тебе вдруг вспоминается, как сильно он ненавидит любые вторжения в личное пространство. Часто случайные прикосновения заканчиваются новым скандалом, который ты выслушиваешь скорее с интересом, чем с обидой. В них всегда проскальзывает недостижимая истина. Ничем не подёрнутые, ясные воспоминания. Как он тащил тебя на своём плече — холодный весенний воздух, колени то и дело подгибаются и стукаются об асфальт, твоя рука почти соскальзывает, ты чувствуешь его быстрое, неровное сердцебиение. Как он нависал над твоим столом, а ты смотрел на пульсирующую вену у виска — а потом ты нависал над ним. Не вспоминается ничего конкретного, только его худое измождённое лицо и подёрнутый пеленой взгляд. Жан всегда обрывает эти разговоры быстрее, чем ты успеваешь добраться до всех воспоминаний, и уходит нетвёрдым шагом, но ты почти уверен, что он был в твоих руках — во всех возможных смыслах. Что ты прижимал его всем весом сначала к его столу, а потом к своему. Иногда это происходило в один вечер, а наутро он возвращался в разгромленный вами кабинет заранее и подбирал все разлетевшиеся пеплом бумаги. Потом он кричал на тебя за это, а ты умело затыкал его — но не помнишь как. Не помнишь, что ему нравилось (а может, до сих пор нравится), что заставляло его вставать на час раньше и ползать по полу на коленях. Ты очень многое не помнишь, но сейчас, когда в твоих руках галстук, льнущий к его шее, ты уверен, что это — короткий, мимолётный момент всевластия, просто, чтобы Жан «не забывал о субординации» — уже случалось. Не раз. Пальцы помнят: нужно схватить за узел, так, чтобы надавить на кадык суставом пальца; потянуть на себя; положить вторую руку на загривок. Жан всегда послушно, в бреду каком-то наклонялся и становился ничтожно маленьким. Ему не просто нравилось — его вело так, что ты бедром чувствовал его стояк. Если бы у него было чуть меньше самообладания, он бы льнул к твоей руке, как бродячий пёс, ты уверен. Ты этим пользовался: когда тебе нужно было какое-то одолжение, куда-то свалить, деньги. Он продолжал ловиться. Ты смотришь на галстук в своих руках и спокойно завязываешь аккуратный узел. В голове столько мыслей столкнулись и разошлись, что, кажется, прошло несколько минут. Ты поднимаешь взгляд, чтобы оценить, насколько Жан зол и сколько времени ты тупо смотрел на свои руки — и замечаешь, что он *потерян*. Сухие тонкие губы чуть приоткрыты в странном, удивлённом выражении. Глаза пустые — но это не равнодушие, а непонимание. Какой следующий шаг? Куда? Было ли это вообще шагом? Ты делаешь завершающий штрих, — затягиваешь галстук, — и чувствуешь, как Жан нервно сглатывает. Твои пальцы всё ещё касаются узла. Совсем рядом с твоей рукой пульсирует бешено сонная артерия. У тебя всё ещё есть эта странная, особая власть, есть Жан Викмар, замерший и податливый, и у этого осознания горько–сладкий вкус. Но он моргает, и наваждение проходит. — С каких пор ты обращаешь какое-то внимание на мой блядский внешний вид? — Жан делает шаг назад, словно такое маленькое расстояние позволит снова провести между вами черту. — У Кима нахватался? Раньше… «Раньше тебе было похуй на мой внешний вид. Когда-то это я пытался тебе галстук поправить, разве что твои штаны ебучие не стирал, чтобы ты на человека был похож, а теперь что? Притворяешься, что я не просто декорация в твоём суперзвёздном шоу?» — Эмпатия переводит все недомолвки с монотонным равнодушием. Ты улыбаешься чуть шире. Ким и правда переучивал тебя *нормально* завязывать *нормальные* галстуки. И даже пытался склонить тебя к более официальному стилю. У него не очень получилось (хотя ты честно начал носить штаны из комплекта формы РГМ). А Жан позволил тебе подойти очень близко. Он прочищает горло, чтобы снова не сболтнуть лишнего, и неосознанно касается аккуратно повязанного галстука. — Долго будешь продолжать пялиться? — Нет, — ты мотаешь головой и возвращаешься на свой наблюдательный пост. Голову подпираешь рукой и рассматриваешь усталое лицо Жана. Он чуть хмурится в ответ на твою невозмутимость и возвращается к перепроверке документов. — Теперь я доволен. — Доволен? — Жану приходится снова поднять взгляд, чтобы выразить всё скопившееся презрение. — Я тебе что, какая-то кукла? Я тут для красоты стою, чтобы ты на мне галстуки учился завязывать? Ты смеёшься — а Жан выглядит чуть более живым, чем пять минут назад.