Куколка

Ещё шесть часов до открытия. Шесть часов тишины. Тишина была для неё не пустотой, а пространством. Здесь она могла дышать, не ощущая постоянного давления чужих эмоций. На улице, в метро, везде — её преследовали эти ауры. Яркие, кричащие, давящие. Радость виделась ей ослепительно-жёлтыми вспышками, гнев — рваными малиновыми клочьями, печаль — тягучими индиговыми волнами. А ложь… Ложь была самой отвратительной. Серые, склизкие пятна, расползающиеся по контурам человека, словно плесень. Она научилась фильтровать этот поток, но это требовало концентрации. Как постоянное удерживание тяжёлой двери. Сигареты с ментолом помогали — резкий холод отвлекал рецепторы, позволяла ненадолго «отпустить дверь» и просто существовать. Её дар появился после того дня. Того, который она не помнила. Из прошлого у неё остались лишь обрывки: детский дом (она помнила запах капусты в столовой и тусклый свет в спальне), потом — переезд в маленькую квартирку, которую она снимала, подрабатывая где только можно. И постоянные головные боли. Мигрени, от которых темнело в глазах и в висках стучал молот. Врачи разводили руками, списывая на стресс и недосып. А ещё — этот ключ на шее. Старый, серебряный, с причудливой гравировкой. Он был при ней, когда она очнулась в больнице семь лет назад. Ей было шестнадцать. Диагноз — травматическая амнезия, следы хирургического вмешательства на грудине, необъяснимая слабость. Ни документов, ни родственников. Только шрам под ключицей — аккуратный, почти медицинский, но старый. И ключ. Иногда по ночам она просыпалась с вкусом крови во рту и чувством, будто за её рёбрами бьётся не одно сердце, а два, и второе — чужое, холодное. Кофемашина вздохнула паром, сообщая, что цикл завершён. Мизуки оторвалась от окна, приготовила себе маленькую чашку эспрессо. Горький, чёрный. Без сахара. Горечь была ещё одним якорем реальности. Она села за столик у окна, достала из сумки небольшой альбом и коробку акварелей. Сегодня нужно было закончить новый рисунок для пустующего места на восточной стене. Рука сама потянулась к тюбику с ультрамарином — цветом глубины и тоски. Но, прежде чем выдавить краску, она замерла. Пальцы потянулись к ключу на шее, сжали его. Металл был холодным, как всегда. Но сегодня этот холод отзывался где-то в глубине грудной клетки, в месте, где заживал (или нет?) шрам. Ей вдруг захотелось не ультрамарина, а кармина — насыщенного, кровяного красного. Странно. Она отогнала мысль, встряхнула головой. Открыла альбом. На незаконченном рисунке был изображён силуэт человека, стоящего на краю крыши. Вокруг него — клубящиеся, бесформенные волны цвета, но сам он был пустым, просто контуром. Без лица. Без ауры. «Как я». Мизуки взяла кисть. И тут её взгляд упал на палитру. Рука действовала почти без её ведома: тонкая кисть коснулась не краски, а её собственного пальца. Лезвие канцелярского ножа, лежавшего рядом для заточки карандашей, блеснуло. Одно быстрое, точное движение — и на подушечке указательного пальца выступила капля крови. Алая, тёплая, живая. Она не чувствовала боли. Только лёгкое жжение. Смотрела, как капля дрожит, готовая упасть. Затем кисть прикоснулась к крови, впитала её. Смешала с кармином на палитре. Получился странный оттенок — не красный, не бордовый, а что-то глубокое, вибрирующее, почти чёрное, но с внутренним свечением. Она не помнила, когда начала это делать. Добавлять каплю своей крови в краски для определённых работ. Это был неосознанный импульс, ритуал, потребность. Картины, написанные такой смесью, обретали… присутствие. Они притягивали взгляд. Заставляли задерживаться. И посетители, особенно определённые, чувствовали это. Подходили ближе, молча смотрели, а потом заказывали самый крепкий кофе или самый крепкий виски, и в их глазах читалось смятение. Мизуки провела первой линию — изогнутую, текучую, кроваво-карминную. Потом вторую. Третью. Силуэт на бумаге начал обрастать аурой. Но это была не аура, которую она видела у других. Это было что-то хаотичное, раздробленное, состоящее из обрывков багровых, фиолетовых и чёрных тонов. Среди них мерцали острые, как осколки стекла, блики стального цвета. Она писала, полностью погрузившись в процесс. Мир сузился до кончика кисти, бумаги и пульсирующего в такт её сердцу цвета. Головная боль, вечная спутница, отступила, сменившись странной, почти болезненной ясностью. Вдруг её охватило ощущение, что она не одна. Мизуки замерла, кисть остановилась в воздухе. Медленно подняла голову. За окном, в рассеивающемся тумане, стояла фигура. Высокая, в длинном тёмном пальто. Черты лица размыты дымкой, но она почувствовала взгляд. Пристальный, изучающий, неотрывный. Их глаза встретились. У Мизуки перехватило дыхание. Её собственные глаза, нежно-голубые, начали менять оттенок — синее, глубже, в зрачках мелькнуло слабое бирюзовое свечение, которого она сама никогда не видела. Вокруг фигуры за окном не было видно никакой ауры. Вообще. Ни всполохов, ни оттенков, ни искажений. Только абсолютная, всепоглощающая пустота. Чёрная дыра, поглощающая свет и цвет мира. Фигура не двигалась. Просто смотрела. Потом, плавным, почти невесомым движением, повернулась и растворилась в тумане, будто её и не было. Мизуки опустила кисть. Рука дрожала. Она судорожно сглотнула, ощутила сухость во рту. Сердце билось часто-часто, стуча об рёбра, а где-то глубоко внутри отзывалось эхом второе, чуждое сердцебиение — медленное, тяжёлое, равнодушное. Кто это был? Она прижала ладонь к груди, чувствуя через свитер контур ключа. Холод металла словно жёг кожу. Колокольчик над дверью дёрнулся, зазвенел. Мизуки вздрогнула, обернулась. В кофейню впорхнула Каори Ватанабэ. — Мизу-тян! Ты уже здесь! — голос Каори был как солнечный луч, пронзающий предрассветную мглу. Она сбросила с плеч ярко-жёлтое пончо, стряхнула капли тумана с каштановых волн волос. Её аура вспыхнула в восприятии Мизуки тёплым, апельсиново-янтарным сиянием, чистым и искренним. — Ой, а ты опять за работой? Так рано! Каори подбежала к столику, заглянула в альбом. Её глаза, карие и живые, расширились. — Вау. Это… мрачновато. Но красиво. Как всегда. — Она посмотрела на подругу, и её улыбка немного померкла. — Мизу? С тобой всё в порядке? Ты бледная. Мизуки медленно кивнула, отводя взгляд от окна. Её голос, когда она наконец заговорила, был тихим, слегка хрипловатым от долгого молчания. — Всё в порядке. Просто… показалось. — Опять твои видения? — Каори села напротив, её лицо стало серьёзным, полным участия. Она протянула руку через стол, коснулась холодных пальцев Мизуки. — Может, тебе к врачу сходить? Головные боли не возвращались? — Нет. Всё нормально, — Мизуки мягко высвободила руку, закрыла альбом. Видение Каори было облегчением после той пустоты за окном. Осязаемым, тёплым, человеческим. — Ты сегодня рано. — Не могла спать! — Каори оживилась, её аура заиграла розоватыми искорками волнения. — Знаешь, вчера вечером приходил тот интересный посетитель. С татуировками и в пирсинге. Помнишь, я тебе про него рассказывала? Мизуки нахмурилась, пытаясь вспомнить. За последнюю неделю Каори несколько раз восторженно упоминала нового постоянного гостя. Молодой мужчина, всегда один, всегда заказывал чёрный кофе и сидел с блокнотом, что-то зарисовывая. Каори говорила, что он «загадочный и грустный», и что у него «невероятно выразительные глаза». — Кажется, помню, — сказала Мизуки, вставая, чтобы долить себе остывший кофе. — Так вот! — Каори вскочила и пошла за ней за стойку, говоря без остановки. — Вчера он задержался почти до закрытия. И когда я принесла ему счёт, он… он посмотрел на меня и сказал: «Ваш кофе прекрасен, но атмосфера здесь — настоящее искусство. Создаёт её, должно быть, кто-то особенный». И я, дурочка, промямлила про твои картины! Мизуки остановилась, чашка в руке. — И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А потом он улыбнулся. Так, еле заметно. И сказал… — Каори сделала паузу для драматизма, её глаза блестели. — «Я бы с удовольствием обсудил искусство за чашкой кофе, но в более… приватной обстановке. В моей студии, например. Приглашаю вас». Меня, Мизу! Он пригласил меня! Мизуки почувствовала, как в животе похолодело. Она поставила чашку на стойку, слишком громко. — И ты согласилась? — Ну… я сказала, что подумаю. Он оставил визитку. — Каори достала из кармана джинсов маленький чёрный прямоугольник, положила на стойку. На нём серебряными буквами было вытиснено: «HySy ArtMask Studio. Ута. 4-й район». Мизуки не дотронулась до визитки. Она смотрела на неё, и буквы словно плыли перед глазами. — Ты же не пойдёшь, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация. Приказ. — Почему? — Каори надула губки. Её аура слегка помутнела, в янтарном сиянии замелькали серые точки обиды. — Он вежливый, спокойный, не похож на каких-то маньяков. И он художник! Ты бы с ним нашла общий язык. — Ты его не знаешь. — А ты его знаешь? — Каори фыркнула. — Мизу, я же не ребёнок. Я просто могу выпить с симпатичным парнем кофе в интересном месте. В студии масок! Это же так круто. Мизуки закрыла глаза. В висках застучало. Перед внутренним взором снова возникла фигура в тумане. Пустота вместо ауры. Она открыла глаза, посмотрела на Каори, на её открытое, наивное лицо. Она не видит. Не чувствует. Она живёт в простом, светлом мире. И этот мир хрупок, как стекло. Мизуки знала это лучше кого бы то ни было. Она видела тени, которые ползают по краям этого мира. Чувствовала их голод, их холод, их извращённую любовь к страданию. Она видела их в аурах некоторых посетителей — тех, чьи сияния были искажены, колючи, пронизаны багровыми нитями и фиолетовыми провалами. Один такой посетитель смотрел сейчас на её подругу. И приглашал её в своё логово. — Я пойду с тобой, — тихо сказала Мизуки. Каори просияла. — Правда? Ой, Мизу, я так и надеялась! Я же волнуюсь, одной страшно. А с тобой — совсем другое дело. Ты ведь всё про всех чувствуешь, правда? Если он окажется странным, ты сразу поймёшь. Да, — подумала Мизуки, глядя на чёрную визитку. — Я пойму. Она взяла тряпку, начала механически вытирать стойку. Её пальцы снова нащупали ключ на груди. — Когда? — Он сказал, что сегодня вечером после восьми у него будет время. Студия работает допоздна. — Каори уже доставала телефон, чтобы, видимо, написать подтверждение. — Я напишу ему, что мы придём? Мы — это я и моя подруга-художница. Мизуки кивнула, не в силах вымолвить слова. Каори радостно застучала по экрану. Её аура снова заиграла чистыми, яркими цветами. Она что-то болтала о том, что надеть, о том, что нужно будет обязательно расспросить Уту о технике изготовления масок, о том, как здорово, что Мизуки наконец-то выйдет куда-то кроме кофейни и своей квартиры. Мизуки слушала этот поток слов, и каждое из них падало в нарастающую внутри пустоту. Ту же самую, что она увидела за окном. Она подошла к окну, за которым уже светлело. Туман рассеялся, обнажив мокрые улицы, серые стены, бесконечные провода. Где-то там, в 4-м районе, в студии под названием HySy ArtMask Studio, ждал человек без ауры. Человек? Или что-то ещё? Её рука снова потянулась к ключу. На этот раз она расстегнула верхнюю пуговицу свитера, достала цепочку. Старый серебряный ключ блеснул в тусклом свете. Он был холодным, но в его холодности была странная успокаивающая сила. Замок, который он отпирал, должен был где-то существовать. В нём, возможно, хранились ответы. Или ещё больше вопросов. — Мизу? — окликнула её Каори. — Ты опять в своих мыслях. Иди, позавтракаем вместе, я тосты сделаю. Мизуки повернулась, спрятала ключ обратно под одежду. — Иди, — сказала она. — Я доделаю картину. Ещё немного. Каори что-то ответила, ушла на кухню, напевая какую-то песенку. Её аура, тёплая и светящаяся, медленно удалялась. Мизуки осталась одна. Она открыла альбом, снова взглянула на незаконченный рисунок. Силуэт с кроваво-багровой аурой. Пустое лицо. Она взяла кисть, окунула в смесь кармина и своей крови. И провела последнюю линию — тонкую, чёрную, разрезающую фигуру пополам от макушки до самого низа. Раздвоение. Двойственность. Пустота внутри и маска снаружи. Она подняла глаза к окну. В отражении стекла увидела своё лицо — бледное, с большими глазами, которые сейчас были цвета тёмного морского льда. И в их глубине, в самых зрачках, горело слабое, неумолимое бирюзовое свечение. Приглашение принято.