Куколка

Закат над Токио в этот день был кроваво-медным, будто небо истекало ржавчиной. Мизуки наблюдала за ним из окна кофейни, пока за её спиной Каори с лихорадочной скоростью наносила последние штрихи макияжа. Лёгкий треск туши, запах пудры и её нервное, сладковато-цветочное парфюм — всё это создавало хрупкий пузырь нормальности. — Готово! — Каори щёлкнула пудреницей. Её аура пульсировала неровными розово-золотыми волнами — смесь предвкушения, страха и того возбуждения, которое возникает на краю неизвестности. — Как я? Не слишком… старательно? Мизуки обернулась. Каори была красива. Ярко-розовая блузка, тёмные джинсы, каблуки — наряд для свидания, а не для визита в неизвестную студию в незнакомом районе. Её глаза сияли тем самым наивным огнём, который так и притягивал хищников. — Хорошо, — тихо сказала Мизуки, гася о блюдце полу выкуренную сигарету. Ментоловый холодок на языке был уже слабым утешением. Сама она не менялась. Тот же тёмно-серый свитер, те же чёрные свободные брюки, те же потёртые кеды. Её щитом была неприметность. И тишина. — А ты хоть бы кофточку другую надела! — вздохнула Каори, но тут же махнула рукой. — Ладно, ладно, иди как есть. В художниках это даже ценится, наверное. Дорога из 20-го района, где царил приглушённый богемный порядок, в 4-й начиналась незаметно. Сначала просто сменилась архитектура: меньше стекла и стали, больше потёртого кирпича и треснувшего бетона. Потом начали гаснуть неоновые вывески, их место занимали тусклые, мигающие лампы да редкие фонари с жёлтым, больным светом. Но для Мизуки переход ощущался не визуально, а всем её существом. Воздух густел. Он был не просто холодным или влажным — он становился вязким, словно дышали не атмосферой, а тёмным сиропом. Запахи менялись кардинально. Исчез аромат жареных каштанов и цветущих деревьев из палисадников. Их сменили: Влажный бетон, пахнущий подвалом и плесенью. Стоячая вода из забитых стоков — сладковато-гнилостный, удушливый запах. И что-то ещё. Металлическое. Сладковатое, как перезрелая медь, с оттенком старого мяса. Этот последний запах ударил в нёбо, спустился в лёгкие и ткнул точно в центр шрама под её ключицей. Мизуки вздрогнула, едва сдержала стон. Ключ на серебряной цепочке стал ледяным, будто выточенным из вечного льда, и жёг кожу холодным огнём. Но хуже всего было видеть. Её дар, обычно — хоть и тяжёлый, но подконтрольный фильтр, — взбесился. Редкие прохожие, мелькавшие в переулках или сидевшие на ступеньках, были окутаны аурами, которые Мизуки редко видела в таком концентрированном виде. Молодая женщина, быстро идущая, оглядываясь через плечо. Её аура была сжатым комком лимонно-жёлтого страха, пронизанным чёрными, прерывистыми полосами паники. Крупный мужчина в кепке, прислонившийся к стене. От него исходило тяжёлое, грязно-бордовое марево сонной агрессии, а из кармана его куртки тянулась тонкая, почти невидимая нить такого же цвета куда-то наверх, на крышу. Старик на лавочке. Его аура была не цветом, а его отсутствием — выцветшей, серой пеленой апатии, в которой лишь изредка вспыхивали крошечные, болезненные искры воспоминаний, похожие на далёкие молнии. И повсюду — нити. Тонкие, как паутина, но отчётливо видимые её внутреннему взору. Багровые, фиолетовые, чёрные. Они тянулись из темноты подворотен, с плоских крыш, из не задёрнутых окон. Они вибрировали, пульсировали, связывая одних людей с другими, с невидимыми точками в темноте. Некоторые были тугими и прямыми, как струны, другие — болтались свободно, но все они были частью одной чудовищной паутины, наброшенной на весь квартал. Охотничьи угодья, — пронеслось в голове Мизуки с леденящей ясностью. Это гулевский квартал. И эти нити — связь хищников с их стаей. Или с жертвами. Её собственное тело реагировало с предельной чуткостью. Кровь в жилах, казалось, густела, двигалась медленнее. Каждый удар сердца отдавался эхом в том самом втором, чуждом ритме где-то глубоко в грудной клетке. Голова начала ныть знакомой, предвещающей мигрень болью. — …и я вообще не уверена, что эти туфли были хорошей идеей, — доносился до неё голос Каори. Она шла рядом, чуть впереди, её каблуки отчётливо стучали по асфальту, нарушая гнетущую тишину переулка. — Тут такие ямки. Ой, Мизу, посмотри, какая странная кошка! Совсем не боится. Мизуки бросила взгляд в указанном направлении. На мусорном баке сидела худющая тёмная кошка. Вокруг неё не было ауры. Вообще. Только лёгкая, дрожащая дымка, словно животное было миражом. И его глаза светились в темноте не зелёным, а тусклым, больным жёлтым. — Не смотри, — хрипло сказала Мизуки, хватая Каори за локоть и ускоряя шаг. — Эй, полегче! — Каори взвизгнула, но послушалась. Её аура содрогнулась, розовые волны сменились синими всплесками тревоги. — Что с тобой? Ты совсем белая. И рука как лёд. — Здесь… небезопасно, — выдохнула Мизуки, с трудом подбирая слова. Как объяснить то, что видишь только ты? — Просто иди быстрее. — Ты меня пугаешь, — прошептала Каори, но её шаги участились. Теперь она шла, прижимаясь к Мизуки, её плечо тёплым пятном давило на холодную руку подруги. — Мы же почти пришли, да? Он сказал — синее здание за углом старой прачечной. Прачечная оказалась полуразрушенным бетонным коробом с выбитыми стёклами. От неё тянулся тот самый сладковато-металлический запах, только здесь он был невыносимо густым. Мизуки почувствовала, как её желудок сжался. Каори, кажется, тоже уловила что-то — она прижала ладонь к носу. — Фу. Что это? Мизуки не ответила. Она смотрела на здание за углом. Оно было не синим. Оно было тёмно-серым, почти чёрным, поглощавшим и без того скудный свет. Но на его фасаде, над узкой, неприметной дверью, светилась вывеска. Неоновая трубка, оправленная в чёрный металл, выписывала изящные латинские буквы: HySy ArtMask Studio. Свет был не белым и не синим, а глубоким, ядовито-фиолетовым. Он не освещал, а подсвечивал пространство вокруг, отбрасывая болезненные тени. На самой двери из тёмного дерева была прикреплена металлическая пластина с рельефным изображением. Маска. Левая её половина была искажена неестественно широкой, до скулы, улыбкой. Правая — искажена столь же неестественным, глубоким страданием, со слезой, застывшей на щеке. Улыбка и слеза. Игра и боль. Но это было не самое страшное. Мизуки приказала своим глазам смотреть. Не просто видеть, а воспринимать через свой проклятый дар. И она увидела. Вокруг двери, особенно там, где висела маска-пластина, пространство искривлялось. Это было похоже на жару, поднимающуюся от асфальта, только вместо дрожащего воздуха там дрожала сама реальность. Цвета стены, тротуара, даже фиолетового неона — всё стекало к этой точке, как вода в воронку. Всасывалось в чёрное дерево двери и в ту металлическую маску. Это была не пустота, которую она видела у той фигуры в тумане. Это было пожирание. Активное, ненасытное вытягивание жизни, света, эмоций из окружающего мира. В ушах зазвенело. Шрам под ключицей горел так, будто к нему приложили раскалённое железо. Внутри всё кричало: Беги! Беги сейчас же, уводи её отсюда! Она обернулась к Каори, чтобы сказать это. Чтобы схватить её за руку и бежать прочь от этого места, от этой двери-пасти. Но Каори, её лицо, освещённое фиолетовым светом, уже менялось. На нём читалось не только нервное возбуждение, но и очарование. Загадочность места перевешивала страх. Она сделала шаг вперёд, её каблук щёлкнул по плитке. — Ну вот и пришли, — прошептала она, больше для себя. И, не дожидаясь, подняла руку. Мизуки замерла, рука, протянутая, чтобы остановить подругу, повисла в воздухе. Стук-стук-стук. Звук костяшек Каори по старому дереву был негромким, приглушённым, словно дверь поглотила его вместе со светом. Но в тишине переулка он прозвучал как выстрел. Дверь не открылась сразу. Наступила пауза, длинная, натянутая, будто кто-то внутри оценивал их через глазок, которого не было видно. Фиолетовый неон мерцал. Мизуки стояла, не дыша, чувствуя, как та воронка на двери начинает вращаться быстрее, обращаясь теперь к ним. Она чувствовала лёгкое, но отчётливое притяжение, словно её начинало медленно затягивать в эту чёрную дыру. Потом раздался щелчок — тихий, чёткий, звук отодвигаемого засова. Дверь беззвучно отворилась внутрь, открыв полосу темноты. Из темноты потянулся воздух — тёплый, сухой, пахнущий древесной пылью, лаком и чем-то ещё… чем-то старым, кожным, чужим. В проёме никого не было. Только тьма, ожидающая их входа.