Devil can cry

      Темно и пусто.       «Похоже на большой подвал» — наверняка сказал бы Дин, которого здесь нет и не будет. На самом деле, определение «пусто» не совсем корректно: это только кажется, что измерение клетки не содержит в себе ничего, кроме, собственно, клетки. Нет. Всё, что проще охарактеризовать, как «пустота», по сути своей является Тьмой, всепоглощающей, страшной, необъятной, ставшей при этом такой привычной и родной, что ее едва ли можно заметить.       Нельзя и однозначно сказать, что здесь темно — время от времени металлические стены освещаются голубоватым сиянием молний, которые служат практически единственным напоминаем о том, что за пределами этой камеры осталось что-то реальное. Что-то, что нельзя перекрыть иллюзиями и декорациями.       Но есть еще одно напоминание, намного лучше дурацких вспышек. Оно очень кстати сидит рядом с тобой на холодном полу, прижавшись спиной к решётке. Это человек, но он выглядит так безмятежно, будто пребывание здесь — лучшее, чего он достиг за свою жизнь. Будто не он толкнул вас в пропасть, не он сотворил обреченный финал. Он, чтоб его, просто сидит и думает о чем-то призрачном и далёком. Кажется, опять о Земле.       И часто это раздражает. До дрожи в руках, которые когда-то принадлежали такому же, как он, человеку, до затмевающего разум желания обездвижить, разрушить, сломить и смотреть, смотреть, как он будет собирать себя по частям во всех существующих смыслах, потому что он заслуживает мести за свою благодетель. И каждый раз он восстанавливал себя, словно ничего не было, хотя вы оба знаете, что было, есть и наверняка ещё будет. Пока это единственное, что вы можете.       Иногда это успокаивает. Ты знаешь, что ему страшно, ведь он не должен быть здесь. Никто не должен. Ему больно, постоянно, потому что он не видел свою семью вот уже несколько сотен лет, а для его восприятия это едва ли постижимый масштаб. Ему тоже одиноко, и это успокаивает. Чужая уязвимость сама по себе — залог спокойствия, сразу после пользы, конечно. Тебе хочется сказать, что да, здесь ужасно, а еще ужаснее то, что он сам это выбрал, да, иногда страдания это лишь страдания, а не путь к обретению счастья. Но ты молчишь и только смотришь на его полуприкрытые веки, ведь он не станет слушать. Никогда не станет.       Иногда ты думаешь о том, что Михаил оказался едва ли умнее Сэма, потому что предводитель Небес не мог так скоро склонить голову в полном повиновении судьбе. Но это именно то, что он делает каждый раз, если на то случится воля Отца. Если Михаил решит, что таково его предназначение. Может быть, он видел слишком много, чтобы уметь поступать иначе, может быть, всё его существо — буквально олицетворение поклонения и результат бесконечных манипуляций, но ты не можешь его винить. Это всегда бессмысленно. Ты злишься на него уже столько тысячелетий, столько раз желаешь ему испытать всё то, что испытывал сам, особенно сейчас, когда он тоже здесь и тоже бессилен. Но ты не винишь его в покорности, ведь это не просто покорность. Это любовь. И он любит Отца также слепо, как ты когда-то. Верит во всё, что бы тот ему не преподнёс, жертвует всем, всеми, собой. И если смысл истории в том, чтобы быть несправедливо заточённым, значит Михаил с достоинством, с гордостью примет эту истину, пусть потом и пожалеет.       Что до Сэма, то он вжился в образ жертвы буквально в первые же секунды после падения; сколько бы ты не убеждал его, что он не козёл отпущения, которого обязательно должны были оставить здесь и терзать, Сэм всегда найдет себе страдания самостоятельно. Найдет причину для геройства, найдет боль, за которую сможет цепляться какое-то время, дабы чувствовать себя живым, чтобы было, на что опираться, когда ничего не осталось. И ты понимаешь его, как ни прискорбно. Понимаешь, что это жалкий, но способ сохранить самого себя.       Бежать к прошлому перед омертвевшим будущим в потерянном настоящем.       И по этой причине ты постепенно охладел к идее об уничтожении его воли, как таковой, личности, сломленной задолго до. Ничто больше не приносит даже мнимого удовлетворения. Вместо этого ты хочешь говорить с ним обо всём, что он может рассказать, но едва ли когда-нибудь захочет, обо всём, что уже знаешь и хочешь услышать вновь. Но его отторжение светских бесед тоже было вполне ожидаемо, по сему ты продолжаешь молчать, глядя в бездну под ногами, ведь он не станет искренним с тобой по собственному желанию. Никогда не станет.       А что до тебя? Об этом ты предпочитаешь не думать. Зачем? Ты надеешься знаешь, что выберешься, ты умеешь находиться взаперти и справляться с собой. Ты умеешь находить решения там, где их не видят другие, умеешь превращать одиночество в свое преимущество, либо создавать последователей, если потребуется. И ты непременно разберешься, справишься, сделаешь всё по своему, обратив несогласных в прах. Так зачем думать?       Можно направить любые мысли в голову Сэму, и он прекрасно примет их за свои, пережив всё что угодно за вас обоих. Можно направить любой свой гнев в никуда, и он растворится в вечной темноте, не найдя себе места, ни на что не влияя, не реализуясь в разрушение — разрушать просто нечего. Или можно изводить Михаила потоком не лучших изречений ровно до тех пор, пока он не включит беззвучный режим. Зачем думать?       И эта идея становится правильной для тебя на следующие 4 столетия. Какой толк в том, чтобы думать, если это не принесет пользы? Какой толк в том, чтобы вспоминать, если это не принесет утешения? Как толк в том...

Нет.

Нет, стойте. Такого не может быть.

Такого не должно быть.

Но оно есть. Всегда было и наверняка ещё будет.

Нет... хватит, хватит.

Пожалуйста...

      Пожалуйста! Почему это не может прекратиться? Почему всё, что у тебя есть — лишь временные решения? Почему они ничего не понимают? Почему не видят? Хватит... хватит!       Будь проклято избегание, будь проклята выдержка, будь прокляты все и каждый! Они заслуживают этого, потому что они идиоты! Их любовь стала их погибелью, а они сидят здесь, заявляя, что это ты ничего не понимаешь?! Какая жалость, какая трагедия! Не понимаешь! Ведь не был на их месте, не верил, не ждал, не молил о прощении в момент сгоревшего дотла самообладания. Не жаждал подняться, обретя ту прежнюю версию себя, что не знала таких мучений. Не был уверен в том, что тебя пощадят, поймут и снова вознесут на пьедестал.       А теперь ты опять здесь, и эти сволочи имеют наглость говорить, что ты ничего не понимаешь! Всегда только ты не понимаешь! Только ты остаешься ни с чем! Глупо, глупо, как же отвратительно, как гнусно и, ах да, несправедливо, потому что справедливость умерла вместе с твоей свободой так давно, что кажется, их не было вовсе. Как же это низко, как же...       И ты вскакиваешь на ноги напротив слившегося со стеной Сэма, открывающего глаза настолько сонно, что это очередная, ужасно раздражающая вещь, будто ему совсем не жутко в такие моменты, а любая подобная выходка уже не более, чем фоновый шум. Но сейчас это не важно. Ничто не важно. Он не станет слушать, не станет говорить, он предпочтет до последнего избегать твоего существования, пока не потеряет рассудок от своих же демонов, покуда его не вдавят в пол ангельской силой, угрожая раздробить каждую кость на мелкие кусочки.       Поэтому ты не думаешь, ты просто кричишь, по-человечески расхаживая из одного конца клетки в другой. В месте, которого нет, в пространстве, которого не существует, но почему-то вы всё еще здесь. Никто из вас уже не помнит, как долго.       Ты кричишь на Сэма, потому что вопреки его интеллекту, он импульсивный и самонадеянный, возомнивший себя спасителем человечества и ни разу об этом не пожалевший ввиду своих идиотских принципов, ты кричишь на Михаила и его нынешний сосуд за то, что они такие же психи, которые даже не стремятся выбраться. Ты кричишь во Тьму, и она единственная, кто тебя слушает, но всегда обреченно молчит в ответ. Кричишь на Бога, прекрасно зная, что он давным-давно поставил заглушку на твои крики.       И после ты кричишь на себя, потому что уже проходил всё это много-много веков назад. Потому что знаешь — ничего не изменится. Ты был уверен, что навсегда опустел для подобных ощущений, использовал внутренний холод, как силу, ледяной щит против разочарования и вселенских размеров мстительности. Так было нужно. Так было правильно. Только так удалось достичь автономности, мудрости и даже терпения. Но сейчас... сейчас иллюзия рушится по твоей же вине, взращенная сила становится подобием в клочья растерзанного самоуважения, метафорой к, надо же, самой настоящей уязвимости. И от этого факта вовсе не получается совладать с собой. Хочется только падать все ниже.       Постепенно человеческий голос, который ты контролируешь, срывается, медленно затихает, но это всего лишь голос, всего лишь оболочка, всего лишь...       — Эй...       Ты замолкаешь так резко, как если бы у этого тела вовсе не было голосовых связок. Сэм?..       Он сидит всё там же, подогнув под себя ноги, но почему-то больше не выглядит так, словно вот-вот провалится в вечное забвение. Вместо этого он пялится на «твое» лицо, будто впервые видит, хочет что-то сказать, но кажется, проглатывает все слова и снова молчит.       Ты хочешь спросить в чём дело, уточнить, какую конкретно часть твоей громогласной тирады он пропустил, упрекнуть в том, что вот теперь-то он решил вернуться из своего мирка ностальгии и сожалений, но затем чувствуешь что-то теплое и влажное.

Вода...?

      Ох. Нет. Быть не может. Ну почему? Почему так? Почему сейчас? Почему ты? Всегда только ты.       И вот, человек, обещанный тебе с начала времён, презирающий тебя с самой первой вашей встречи, бросивший вас всех гнить в заточении, смотрит на твой сосуд и пытается осознать тот факт, что ты плачешь.       Если точнее, ты просто застыл на месте, не зная, не понимая, что с этим нужно делать, и почему-то не можешь заставить эти неприятные капли остановиться.       Проходит позорно много времени, прежде чем вы оба выходите из ступора, и ты оседаешь на колени, как бы отразив позу своего единственного зрителя.       Он смотрит сквозь тебя, словно пытается заглянуть за какую-то завесу, видимую только ему одному, а ты опять глядишь в пропасть, больше всего желая раствориться в ней навсегда.       Мерзко и наверняка жалко, вот, как это выглядело. Но это не важно. Абсолютно неважно, что Сэм будет думать после, неважно, что скажет, если, конечно, скажет. Неважно, потому что ты сам себя отчитаешь, будешь ненавидеть следующее тысячелетие за слабость, за смирение, отчасти за сломленность, отчасти за невозможность ощутить себя тем светом, которым был рождён.       И ты думаешь, думаешь, так много думаешь, хоть и знаешь, что это убийственно. Любая идея, зачатая в клетке, может стать оружием против сущности, которая ее породила. Но ты думаешь, поэтому не замечаешь шорох возле себя, чужое дыхание, внезапно оказавшееся непривычно близким и теплым, чужие руки, осторожно обхватывающие твои, не замечаешь, пока не выныриваешь из омута режущих мыслей.       Сэм по-разному обнимается с разными людьми, ты это знаешь из его воспоминаний. Он обнимает Дина по-братски крепко, боясь отпустить, обнимает Бобби, как обнимал бы отца, обнимает Кастиэля так ласково и приветливо, будто чувствует — к нему никогда не были столь добры.       И сейчас он обнимает тебя, что оказывается приятным неизвестно по какой причине. Наверняка он никого еще не обнимал так, словно боялся навредить обоим. Еле касаясь, но достаточно близко, замирая в немом вопросе: «можно?» А ты не знаешь, можно ли. Не знаешь, хочется оттолкнуть его и избить до гематом за эту наглость, или прижаться как можно ближе и откровенно реветь.       Любой вариант одинаково плох и унизителен, потому ты просто следуешь его тактике и молчишь. Молчишь, грызя свою нижнюю губу так, будто она в чем-то виновата, ведь если этого не делать, наверняка случится взрыв, распад молекул, крах сознания, который люди в угоду своим, более простым понятиям, обычно называют истерикой. Это слово едва ли умещает в себя свое значение.       И вроде бы вы также, как и обычно, вот уже целую маленькую вечность сидите на ледяном полу рядом друг с другом, наедине со своей безысходностью, но это ощущается абсолютно иначе.       Сейчас Сэм не жертва, а забота. Такое странное слово, о существовании которого ты уже успел позабыть.       Он не стыдит, не осуждает, не испытывает отвращения. Но самое главное, он тебя не жалеет. И ты чувствуешь, что этот жест — вовсе не жест снисходительности. Скорее... это сострадание?... Принятие?.. Едва ли. Слишком громкое слово, слишком невозможное. Ничто не способно приблизиться к тому принятию, что у тебя когда-то было. Никто не способен. Вот только было ли оно вообще? Было ли признание, хоть раз? Была ли забота? Ты запрещаешь себе думать, вместо этого разрешая уткнуться в чужое плечо, забирая то немногое настоящее, что здесь есть. Пока еще есть.       Потому что потом Сэм продолжит молчать, ранить себя, ведь это единственное, что он умеет в совершенстве, и не захочет ничего обсуждать. Никогда не захочет.       Сейчас он может подарить тебе это сострадание, но не потому, что теперь смотрит на тебя по-другому. Он может, потому что он Сэм, а сочувствие — его стезя, независимо от того, кем ты являешься. Это правило распространяется на всех, кого он когда-либо встречал. Но он не захочет понять или увидеть, ровно как и не станет верить. Он не будет на твоей стороне так же, как ты не можешь быть на его. Даже если ваши стороны не раз совпадали, нет. Это единственное, что вы можете.       Но ты продолжаешь сидеть в его объятиях, пользуясь, наслаждаясь возможностью чувствовать тепло, впитывать его, пока оно добровольно, пока оно для тебя, пока оно способно хоть чем-то помочь. А после хватаешься за одну-единственную, новую, актуальную на все следующие столетия мысль:

Вероятно, он захочет слушать.