собрать осколки

Так жизнь исправит всё, что изувечит. И если ты любви себя отдашь, Она тебя верней увековечит, Чем этот беглый, хрупкий карандаш.

Кадзуха ненавидит слышать, как бьётся стекло. Это слишком напоминает о том, что творится у него внутри. Первый раз он слышит этот странный звук, когда узнаёт от прохожих о дворцовой дуэли. Радость за то, что кто-то осмелился противостоять богине, сменилась полной пустотой внутри, когда он узнал личность смельчака. Он сможет, его друг сможет, он сильный. Кадзуха не перестаёт повторять это в голове, пока спешит к месту дуэли. Где-то глубоко-глубоко, в недрах души теплится надежда, что люди ошиблись, не мог он назначить дуэль в такое опасное для страны время. Не мог ведь? Всё внутри трескается, когда он видит пустой потускневший глаз бога на арене. Пустая оболочка. Словно он сам. Как же он не любит скорбеть, впадать в уныние, но он еле-еле находит в себе толику сил, чтобы быстрым движением схватить уже ненужную безделушку и покинуть город под вопли толпы. Осколки внутри впиваются во все его органы. Он не может заставить себя поесть из-за осколка, что застрял где-то в области живота, не может вдохнуть полной грудью из-за того осколка, который вонзился прямо в лёгкие. И кажется, что даже любить стало тяжело, что даже в сердце торчит огромный обломок стекла, который мешает ему насладиться хоть секундой своей жизни. Даже музицирование больше не доставляет ни малейшего удовольствия, а лишь снова заставляет его вспоминать. Ещё более болезненно оказалось ожидание. Каждый день, в который осколки медленно, наверное, даже чересчур, склеиваются заново, наполнен лишь печалью и бесцельным бесконечным лежанием на палубе Алькора. Никогда в жизни он бы не подумал, что склеивание стекла по частям может занимать так много времени. Может это и не стекло вовсе? Ему кажется, что всё исправилось, когда он встречает таинственного странника. Кадзуху и вправду зацепила огромная шляпа, тонкое тело парня. В течение всего пути он сидел на палубе, ни с кем не общаясь, бросая озлобленные взгляды на любого, кто посмел приблизиться к нему. Кроме Кадзухи почему-то. Вдвоём они молча сидели всматриваясь в морскую гладь, сияющую от ярких солнечных лучей, щуря глаза. Ни один из них не издавал ни звука. Иногда Каэдехара лишь тихим голосом, почти шёпотом отвечал капитанше корабля на вопросы. Не хотелось покидать это место ни на секунду — вдруг ему лишь привиделось. Вдруг он отойдёт буквально на мгновение, а незнакомца и след простынет. Кадзуха старается не пялиться, не задерживать взгляд дольше чем положено, но это кажется далеко не простой задачей. За то время, что он украдкой невольно заглядывался на незнакомца, он выучил расположение всех родинок на его правой щеке и коленке, запомнил как лежит каждая тёмная прядка волос, какая из них постоянно колышется от малейшего дуновения ветра. Хочется потрогать. Нельзя. Он не может перестать думать о том, что наконец выстроил все свои внутренности заново, что они наконец излечились от ран, нанесённых осколками. Он вернулся к музыке. Ветер, настроение, компания, солнце, атмосфера — всё словно кричало о том, что ему пора бы взять инструмент в руки. И он берёт. Впервые за долгое время делает глубокий облегчённый вдох и, прикрыв глаза медленно перебирает струны. Его обволакивает ласковая мелодия, и Кадзуха больше не чувствует желания оставить инструмент, прекратить игру, он продолжает, вслушиваясь в шум воды, который дополнял его произведение. А мелодия не кажется скорбной и душераздирающей, наконец-то он чувствует лёгкость и нежность на сердце от своей игры. — Впечатляет, — слышит он хриплый голос, стоит лишь ему положить инструмент перед собой, закончив игру. Стоит ему открыть глаза, как его ослепляет не только яркое солнце, но и лёгкие блики в глазах юноши, его почти незримая улыбка. — Я Сказитель, — он протягивает ему руку, а ветер шепчет ему, что не каждый удостаивался этого. Он протягивает руку, жмёт её и своим мягким голосом, который так сильно контрастирует с хрипотцой новоявленного знакомого, произносит: — Каэдехара Кадзуха. Всё сразу становится в разы лучше. Он не может заставить себя отвлечься от голоса Сказителя хоть ненадолго. Он словно обладает каким-то пугающе чарующим эффектом, который заставляет слушать его на протяжении всего оставшегося путешествия. Эти чары заставляют его и сойти в сумерском порту, следовать за юношей, слушая его, на мгновение заглядывая в его душу. Он внимательно слушает о том, что родился Сказитель в Инадзуме, как уехал в Снежную, как снова вернулся в родную страну, заглянув по пути в Мондштандт. Желание играть возвращается в полном объёме, он вновь каждый день садится за инструмент. А мелодии с каждым разом становятся всё нежнее и нежнее. Он навсегда избавляется от навязчивых мыслей о старом друге, которые так сильно мешали жить, заполняя все его мысли без остатка. Их сменяют лёгкие мысли о Сказителе, которые всё больше и больше начинают походить на любовные. И думы о том, как же сильно ему хочется касатьсятрогатьцеловать становятся почти невыносимыми. Они забирают его полностью даже тогда, когда он изучает леса Сумеру в одиночестве. А с сердцем, что лишь недавно излечилось, кажется, снова что-то не в порядке. От каждого взгляда, каждой ухмылки, каждого касания оно ускоряет свой темп, стучит громко-громко, отвлекая от всех звуков вокруг. Кроме его хриплого голоса. Он выпаливает тихое "я бы слушал тебя вечно", и Сказитель лишь слегка улыбается. Он шепчет "расскажи что-нибудь ещё" и натыкается на ухмылку возлюбленного приятеля. — Сыграй мне, — Сказитель говорит тихо, словно боясь разрушить покой Каэдехары. Он соглашается мгновенно, прислушивается к шуму листьев за окном и начинает. И вслушиваясь в собственную мелодию, которая звучит, пока холодная рука приятеля лежит на его бедре, он понимает всё.  Чёртова любовь. Он выпаливает слова о своей любви Сказителю и видит поднятые брови, удивлённый взгляд. Он прикрывает глаза, стараясь вслушаться в шум моря. Они ждут прибывающий Алькор, чтобы Кадзуха мог вновь присоединиться к команде. Вместо успокаивающего шума моря он слышит нервный выдох, слишком громкий, тревожащий. — Прости, — маленький шаг назад, — Я лишь кукла, созданная матерью. Не думаю, что способен на любовь, — он сглатывает слюну, — Хорошо тебе добраться. И шаги удаляются. И стекло разбивается вновь. Боль не стала привычнее, менее неприятной. Она словно наоборот, врезается в сердце ещё сильнее, а осколки специально наточены, чтобы ему было в разы больнее.