Как бы не хотелось.

Опять с визгом мужчина отскочил от другого, возмущаясь и с нытьём убегая куда-то в другую комнату, либо же заугол, дабы с ворчанием наблюдать от туда за своим обидчиком. Словно действительно держит обиду. Хотя Оучи знает, всё равно скоро вновь вылезет, будет крутиться тут и там, дразнить, только что бы вновь получить, вновь убежать и спрятаться где то не далеко. И ведь видит в этом что то весёлое. Рука у Фукучи тяжёлая, даже простой шлепок ощущается кнутом. У Николая ноги мягкие, упругие, с постоянными красными следами. Фукучи знает куда целиться, чтобы не причинить серьёзного вреда, хоть иногда и хотелось. Вновь он сидел в своём кресле, умирающий в бумажной волоките, когда чьи то руки залезли в волосы, поглаживая медленными движениями. Оучи молчал, лишь со вздохом переложил завершённые бумаги на край стола. Над ухом то и дело стоял Гоголь, шёпотом говорил что-то на родном русском, что-то, что Фукучи никогда не понять. Да не очень то он и хотел. Стоило чужим рукам резко потянуть за волосы, мужчина, откинувшись на спинку стула, схватил пальцами мягкую плоть ноги своего "головной боли". Николай не шевелился, не разжимал рук, лишь ухмылялся и вновь что-то шептал. -Грубый ты, Фуку.~ -Вынуждаешь. Младший лишь расхохотался, продолжил тянуть седые пряди, заставляя того поднять голову. -Сидеть, гаврик!