Наказание

      Дазай шипит от боли, когда горячие капли попадают на раны. Терпи. Ноги и руки трясутся, и он, опираясь руками о стенки душевой кабинки, продолжает стоять. Это наказание.       Когда Осаму первый раз себя порезал? Он уже и сам не помнит. Такое ощущение, что он делал это всю жизнь, что только это заставляет его чувствовать. На физическую боль можно отвлечься. Дазай привык играть роль крутого ребёнка, который утром меняется сигаретами и алкоголем со старшими, учится, создавая для учителей образ "умного, но ленивого". Привык быть "классным". Привык, что вечерами он может часами смотреть в зеркало, задавая себе один, казалось бы, такой простой вопрос: кто я? Дазай не понимает. Но он знает, что для задир он "сложная цель", а для ботанов ""идеал" нашей ботанской расы"" знает, что для учителей - паинька, а для сверстников и приятелей - местный клоун. Но кто он для себя?       Хлюпающие шаги эхом раздаются по всему санузлу, а ноги Дазая уже еле держат. Будь тише. Терпи. Но он не может. Вскрикивает от перепада температуры, горячую воду отключили. Как не вовремя. Крик. Скользко. Осаму опирается о дверь кабинки. Та открывается.       — Дазай?! — вскрикивает Чуя, глядя на лежавшего на плитке человека.       Тело Дазая.. всë.. руки, ноги, даже бока. Есть места, где не поперёк, а вдоль. Накахара молчит. Если честно, до этого момента он был уверен, что Дазай носит эти бинты лишь для большего пафоса. Думал, что это всё шутка.       Осаму не отвечает на зов, лишь пытается встать, но вновь поскальзывается на мокром полу. Его увидели. Его увидели таким. Беспомощным, жалким, уродливым..       — ... так что вытирайся, — Чуя подходит к нему и помогает встать, в руки пихая относительно чистое полотенце. Он явно говорил что-то до этого, но Дазай не слышал.       — Мне не нужна помощь, — Осаму, присаживаясь на лавочку, — уйди.       Чуя смотрит на него. Сложно понять, какие именно сейчас эмоции на лице Накахары, но на гадания времени не остаётся. Краткое "хорошо", и он тут же удаляется из ванной комнаты. Дазай опирается локтями на колени, а лицом на ладони. Он ненавидит. Ненавидит себя, своё тело, восемнадцатилетние Одасаку, этот детдом и свою беспомощность. Он сидел так какое-то время, пока не понял, что нужно собираться: в любой момент кто-то может зайти.       Каждое прикосновение полотенца к свежим царапинам отдавалось адской болью. Никакая вода с этим не сравнится. Дазай ненавидит эту отрезвляющую боль. Он даже не вытирается, скорее промакивает себя, чтобы собрать излишки влаги, а после начинает одеваться. Трусы, шорты, Чуя. Чуя?       Накахара запирает вход в общественный туалет изнутри, чтобы никто их в этот раз не потревожил, а сам подходит к Дазаю. В руке какая-то мазь и моток бинтов.       —  Я же просил, — вздыхает Дазай, понимая к чему это идёт.       — Ты не просил, ты гавкнул на меня, — ворчит Накахара, присаживаясь рядом с раненым, и протягивает ему свои руки, — Не люблю, когда мне приказывают. Дазай? — окликает он его, в надежде, что Осаму хотя бы поднимет на него взгляд.       — Дай мне, пожалуйста, свою руку, — ноль реакции. Дазац не хочет, чтобы ему помогали, он и итак достаточно опозорился, — Осаму..       — Хватит, — Дазай наконец смотрит Чуе в глаза, — Мне не нужно, чтобы меня спасали, не нужно чтобы все знали, какой я жалкий, не нужно, чтобы шутки превратились в реальность! Уйди.       — Я и не собирался, — спокойно отвечает тот, а в груди уже который раз за вечер неприятно йокает. Он мне не верит? — Я не буду никому рассказывать. И уговаривать не резаться я не буду, просто.. дай мне обработать твои раны. Ты же сам этого не сделаешь.       Дазай поджимает губы и отворачивается. Опять. Надевает на себя футболку и уже был готов идти, но почему-то остался. Они оба остались: тот, кто не хочет принимать помощь и тот, который даст еë при первой необходимости.       Молчат.       Кажется, что они просидели так вечно, чувство неловкости у Чуи росло с каждой секундой, а Осаму наоборот ушёл в свои мысли настолько глубоко, что наверное уже и забыл, что рядом с ним кто-то сидит. Удивительно, что за это время к ним никто так и не постучался.       — Я видел.. — неуверенно начинает Накахара, — я видел, там есть совсем новые. Это из-за..       — Да, — быстро отсекает Дазай, — да, из-за этого       — Он обещал вернуться.       — Верлен тоже тебе обещал, а сейчас даже не звонит, — грубо, не боясь ранить, чеканит Осаму, а Чуя бледнеет на глазах.       Снова молчание.       — Прости.. — на выдохе произносит Дазай и протягивает ему свою руку, — Я не хотел тебя задеть.       — Знаю, — Накахара берёт его руку в свои ладони, — Не смей больше поднимать эту тему.       Теперь Чуя может детальнее рассмотреть чужую руку.. зрелище то ещё. Он аккуратно проводит пальцем по одному из порезов. Дазай дёргается. "Сейчас будет неприятно". Мазь холодная. Неприятно склизкая. Хочется отдёрнуть руку, но Осаму терпит. Потом идут бинты. Чуя старается аккуратно завязать, чтобы не давило, но и не слетало. Самому себе завязывать в разы удобнее. Вторая рука, ноги: правая и левая. Бока Дазай обвязал себе сам.       — У меня есть длинные перчатки без пальцев. Могу дать тебе.       Дазай кивает и произносит что-то похожее на благодарность. Чуя его плохо слышит.       — Пойдём спать, — уже более отчётливо произносит он, — Воспитатели будут ругать, если найдут нас тут.       — Меня будут ругать намного больше, если увидят, что я украл мазь и бинты, — с опаской озирается на свою "добычу" Чуя.       — Ты их украл? — Накахара кивает головой, а Дазай тихонько усмехается, — Дурак.       — Сам такой! — бурчит Чуя, скрещивая руки, — Я это спрячу!       — Ну попробуй, — Дазай встаёт с лавочки и протягивает ему ладонь, — пойдём, преступник.