—”Это был не грех”.

Огай сидит возле холста, приподняв над ним кисть. Не может начать новую картину уже который час, каждый раз утопая в ностальгии, стоит хоть на мгновение прикрыть глаза. Его муза... Сейчас не с ним. Питать вдохновение он может лишь своими воспоминаниями, желая освежить в памяти каждое касание плоти. ЕГО касание. Желая освежить то, как пальцы гуляли по плечам, прижимаясь ближе. Желая освежить звук хриплых вздохов, которые смешивались с похабными хлюпами. Впрочем, в своем вдохновении он плавал не только в похоти, что создавала из себя целые табуны из мурашек. Он плавал в несоизмеримых, странных и противоречивых чувствах, наполняющих изнутри при мысле о сбежавшем мальчонке. ЕГО мальчонке. —Дазай-кун... Мой милый Дазай-кун... — на выдохе шепчет, ощущая себя.. откровенно паршиво. А ведь их отделяла лишь вера, которую Мори всегда считал святой. Их отделяла его глупость и твердая уверенность в том, что подобное проявление желания друг к другу - ужас, кошмар, что низачто не будет прощен Богом. А ведь там, на источниках. Когда шлепки смешивались со стонами, когда художник искренне думал, что это - богохульство, а затем оправдывал себя помощью самому ангелу. Ангелу, который горел от возбуждения. Который мог бы отступить. Оставить удовлетворенного, и без того смущенного творца. Ангел... Помощь ангелу никогда не считалась грехом.. верно? —Это был не грех, даже не помощь Божьему посланнику. — откидывается на спинку стула, закрывая руками лицо. Будто делает вывод. Блядство. Он все порушил. —Это была любовь.